Вниз и вверх

В голове у Кавеха звенит так, будто там прямо сейчас куётся огромный постовой колокол. Ему нужно проснуться чуть сильнее, привести себя в порядок и поесть. И еще неплохо было бы потрахаться. Похмельное возбуждение давало о себе знать. Организм чувствовал себя максимально хреново, а потому требовал размножиться здесь и сейчас. Вставать лениво и тяжело, Кавех суёт руку в пижамные (когда успел переодеться, обычно он во сне раздевался, но не одевался) штаны, а в дверь комнаты стучат. — Ты проснулся? — Не совсем… — откликается Кавех. Его член явно считает по-другому. — Я заказываю еду? — Вот уж не знаю, чем ты там занимаешься! — он надеется, что его голос звучит достаточно ядовито, пока пальцы растирают смазку по коже. — Прекрати язвить, у тебя бездарно получается. — Зато у тебя все задатки комедианта. Ты подумай, может твоему острому языку найдётся лучшее применение. Кавех прикрывает глаза и подается бёдрами наверх. Это входит в привычку. — Раз ты такой дальновидный, может, и ты найдешь себе работу, наконец? — Раз ты такой умный, может, отвалишь и дашь мне полчаса личного времени? Хочется думать, что это звучало не слишком жалко, потому что сейчас Кавех ближе к противоположной просьбе. Он бы предпочел, чтоб аль-Хайтам не отваливал. Потому что у Кавеха действительно образовалась своего рода привычка. Если утреннюю дрочку под голос аль-Хайтама можно так назвать. Кавех не испытывал от этого никакого смущения. Тем более, что желание для него не ново: каждый раз после веселого вечерка с распитием горячительных он просыпается весьма возбуждённым. И раз уж судьба покарала архитектора этаким неловким сожительством, он возьмет от него всё. В глубине дома хлопает дверь. Аль-Хайтам, похоже, решил прогуляться до кафе и действительно оставить Кавеха в покое. Жаль, очень жаль. Кавех закрывает глаза и представляет, что сосед не ушёл. Высадил дверь ногой, например. Посмотрел на него внимательно, на разнежившегося, лежащего в кровати и на всё готового… Раз-два-вверх-вниз. Руки у аль-Хайтама холодные, пальцы жёсткие, уверенные. На бёдрах они ощущаются чужеродно и властно. Он вдавливает Кавеха в подушки, почти топит в них. Вверх-вниз. Раздвигает архитектору ноги, гладит его член через ткань штанов… В фантазиях у Кавеха всегда всё скучно и просто, здесь он не гонится за возвышенным. Он представляет себе секс как нечто очевидное, понятное и обычное. Разница воображается только в позах, да изредка хочется самому бы нагнуть аль-Хайтама, потянуть за волосы, укусить за мускулистое плечо, полюбоваться на свой член меж его ягодиц. Вверх-вниз, да вот и всё, Кавех едва успевает ополоснуться и умыться, когда возвращается аль-Хайтам. Кавеху нисколько не стыдно смотреть на него, ведь он не узнает об этих позорных лишь из-за своего однообразия мыслях. А даже если узнает, ему явно будет все равно. Аль-Хайтам расставляет по столу тарелки и чуть поджимает губы, когда Кавех жадно, залпом выпивает пиалу чечевичного супа. Выделывается, конечно. Они оба постоянно друг перед другом выделываются, непонятно зачем.

***

Иногда думалось, что он в глубокой яме, далеко внизу. И любой успех недостижим, как звёзды, видные со дна этой ямы. С работой всё еще не срасталось. Проекты у Кавеха солидные: выгнутые изящные арки, многоцветные витражи, сложная мозаика, позолота. Всё вычурное, но со вкусом. Желающих поглядеть на его дизайны много, но итоговая стоимость построек по расчётам вылетает в такую сумму, которая есть далеко не у каждого. — А вы сможете переделать проект, господин архитектор? — спрашивает потенциальный заказчик, — Я не смогу следить за прудом с лотосами, да и без мраморной беседки в саду обойдусь. — Это единая композиция, — говорит Кавех, нахмурившись, — Если убрать пруд, то ваш сад превратится просто в заросли, буквально лишится сердца. А беседка — ваша же просьба. — Но не мраморная ведь, я же не царь Дешрет, чтобы возводить такой дворец! — Вы и не владычица Кусанали, но хотите, чтоб на полупустынной почве у вас влаголюбивые растения росли. Вы без пруда как влажность поддерживать будете? Я вам предложил проект с разбрызгивателями. — Так он вдвое дороже из-за водопровода! Послушайте. Мне очень нравится ваш дизайн-проект, но это же просто неподъёмная сумма. Почему бы не заменить хотя бы часть материалов на более дешевые аналоги? — Чтобы ваша дешёвая плитка раскрошилась спустя полгода? Чтобы менее качественная эмаль потрескалась? — у Кавеха внутри кипит гнев, — Вы меня за кого принимаете? Полагаете, я могу позволить отстроить свой проект из паршивых материалов? Я не позволю испортить свою профессиональную репутацию! Заказчик ушёл, а Кавеха продолжает трясти. Он заказывает выпить (запишите на счёт господина секретаря, конечно), и сам не замечает, как проваливается в мерзкую тупую полусознанку опьянения. Он пил с какими-то ребятами, которым ещё предстоит пережить такое же дерьмо после выпуска из Академии, это было весело. Купил зачем-то два отреза ткани разного цвета — золотисто-кофейную и очень темную, со светлыми вензелями, зеленую, — и теперь бесконечно щупал размахрившийся уже край. Ткань была приятная, плотная, такую бы на декоративные подушки или плотные тяжёлые занавеси в спальню. Заказанный по дороге ящик вина — на самом деле скорее про запас для ужинов, чем напиться, — наверняка уже доставили к дому, и надо бы проверить. Кавех зашипел. Опять проболтался, и снова курьеру. Его маленький секретик про житье-бытье с аль-Хайтамом ужасающе быстро переставал быть секретиком, и все из-за его, Кавеха, собственного болтливого языка. Страшно подумать, что будет, если все узнают. Хотя, впрочем, надо учиться у своего соседа его железобетонной пофигистичности. Что с того, если все узнают? Самое страшное стоит ждать от профессора Фарузан: заохает, захлопочет, распереживается, что её «милый юноша» ежедневно терпит «ужасного зануду», и будет по полчаса выяснять подробности. Остальные, пожалуй, промолчат из чувства такта. Ну пройдётся по Академии слушок-другой, ну извратят его в базарных рядах до неузнаваемости так, что невозможно будет в него поверить, но вряд ли дойдет до чего-то невыносимого. Поэтому Кавех с чистой совестью ввалился домой, буркнул «дбрнчи» аль-Хайтаму, который едва оторвался от чтения, кинул в него тканями и завалился спать.

***

Снилось что-то мутное, но очень приятное и, как всегда под утро, возбуждающее. Кавех, не поднимая век и пытаясь ухватиться за остатки сна, сунул руку в штаны, но штанов так и не обнаружил. Это его не смутило, и он принялся гладить ствол привставшего члена. Вверх-вниз, вот так, да. — Ты проснулся? — звучит утреннее извечное. — Отвали! — томно отвечает Кавех. Ему жарко и хочется подрочить, значит, нужно добиться от аль-Хайтама еще парочки слов. Он переворачивается на спину, гладит себя одной рукой по животу и груди, а второй слегка проводит вверх-вниз. Ну-ка, вздох, задаем вопрос: — Ты там сдох? Ответа нет, Кавеху кажется, что что-то не так. Он всё же открывает глаза и обнаруживает себя в ворохе ткани и собственной одежды, с членом в руке и, как это бы ни было катастрофично, в их общей гостиной, с аль-Хайтамом по другую сторону стола. У аль-Хайтама абсолютно нечитаемое выражение на лице, он продолжает выдерживать эту совершенно неприлично растянувшуюся паузу и просто смотрит на замершего под его взглядом Кавеха. Это очень напоминает то, что Кавех себе обычно представляет. И вот теперь архитектору стыдно, но он не может взять себя в руки (он уже взял в руки всё, что мог, и фигурально, и буквально), извиниться, встать и уйти в свою комнату. Вместо этого он по привычке проводит под этим, теперь уже не воображаемым, наблюдением пальцами по всей длине: сначала вверх, потом вниз. И какая-то часть внутри Кавеха почти кричит от разочарования, потому что воображаемый аль-Хайтам в это время уже бы медленно раздевался или, напротив, накинулся бы на него прямо в одежде. Настоящий же аль-Хайтам чуть приподнял брови, развернулся и ушел к себе. Вверх-вниз и один-ноль в пользу воображаемого аль-Хайтама. Кавех испытывает невероятную смесь из стыда и возбуждения, кончив себе на живот, едва за соседом закрылась дверь.

***

Он старается не пересекаться с аль-Хайтамом, желательно вообще больше никогда. Разумеется, выходит плохо. Кавех бегает по клиентским встречам втрое больше обычного, суетится, делает дурацкие необдуманные покупки. Он недоволен собой каждый вечер. И пьян почти каждый вечер. Пусть не совсем, но хоть немного, чтобы обжигающее чувство неловкости смазалось, растворилось, исчезло. Поэтому утро у Кавеха обычно начинается с похмелья и жёсткого стояка, а это напоминает ему про тот самый ужасный момент. И всё повторяется, он застрял в дурацкой безысходной петле из своих зависимостей. И эта яма всё глубже. Самое нервное в этом даже не его пугающая увлечённость алкоголем, а то, что аль-Хайтам не обмолвился ни словом. Ему действительно всё равно. Возможно даже неприятно, потому что он перестал будить Кавеха по утрам. Кавеху же интересно, насколько Тигнари близок к лисицам? Только его хвост и уши или что-то ещё? Кавех хотел бы надеяться, что только это, потому что сейчас он хочет как следует дёрнуть этого засранца за одну из обозначенных частей. А потом покусать и надеяться быть непокусанным в ответ. Потому что Тигнари — форменная сволочь. Принялся вытряхивать его из запоя, попутно растрепав об этом благом начинании Сайно. И архонты с ним, с этим Сайно. Что хуже, Тигнари притащил в гостиную и аль-Хайтама и отчитал его за ненадлежащий присмотр за товарищем. Аль-Хайтам ненавидел, когда его отчитывали, и выглядел сердитым. Кавеха же деловитый лесной дозорный посадил за переделку одного из проектов на более мелкий и бюджетный. Кавех трезв и тоже очень, очень рассержен. Пока он сам стонал над чертежами и ругался, ребята в шесть рук навели порядок в доме, наготовили кучу еды, поиграли в три разные настольные игры и обсудили жуткое количество сплетен. В конце концов, архитектор справился с работой и выполз к общему столу, выжатый, словно лимон, и такой же кислый. — Я ненавижу вас! — сказал он и схлопотал подушкой в лицо. — Как ты можешь? Ты же взрослый человек, начальник стражи, уважаемый учёный, у тебя две диссертации! — У тебя тоже две, это не мешает тебе делать идиотские вещи. — отрезал Тигнари. — Раз ты закончил, давайте наконец-то поедим! Архитектор протиснулся за стол, пихнув бедром Сайно, который охотно подвинулся. — Тебе крылышко или ножку? — спросил махаматра, указывая на блюдо с печёной птицей. Явно с паскудным умыслом спросил, больно лицо непроницаемое. — Крылышко… — осторожно выбрал Кавех. — Держи. А я возьму ножку, ведь я одинокий волк, а волка ноги кормят. Кавех неожиданно прыснул. В последнее время Сайно шутил удивительно уместно. Может, он окончил юмористические курсы втихаря? Или это просто сам Кавех настолько задолбался, что эмоционально не вывозит, вот ему и смешно. Или он лежит в коме, а всё вокруг ему снится. Может, и тот неловкий случай с аль-Хайтамом тоже лишь сон? Кавех переводит на соседа взор, и с удивлением отмечает: вечно самоуверенный аль-Хайтам вдруг избегает пересекаться взглядами. Не иначе, в лесу сдохло что-то большое. — Во имя Владычицы Кусанали, ты можешь вести себя нормально? — вопросил Кавех. — Что? — тон аль-Хайтама отстранённый. — Вести себя нормально. Не игнорировать меня, как минимум. Ты мне ни слова не сказал с тех пор, как… — «спалил меня за дрочкой» — хотел сказать он, но вовремя осекся. Даже с лучшими друзьями не особенно хочется делиться такими интимными подробностями. — Я начал возвращаться домой нетрезвым. — Он не может. Он дурачина. — сказал Тигнари снисходительно. — Сайно, передай и мне крылышко. Спасибо. Не обращай внимания, с аль-Хайтамом мы уже поговорили. Он постарается не быть мерзким. Насколько вообще это возможно в его случае. Но и ты его больше так не дразни. Тигнари знает — понял Кавех. А если Тигнари знает, то и Сайно знает. И они оба не подшучивали над Кавехом, не упрекали его за это неловкое происшествие и за сложившуюся ситуацию. Просто пришли и помогли взять себя в руки, разгрузили от дел. Архонты, Кавех не заслуживает таких друзей! — Я вас так люблю, ребята! — произнёс он и сдержался от объятий только потому что руки были в масле от птицы. — Надеюсь, что меня любишь чуть меньше. Извини, но ты не в моем вкусе, дружище. — Боги… — Хм. Кавех явственно ощутил, как в поле зрения возвращаются привычные краски, и настроение уверенно ползёт вверх.

***

Перед сном архитектор долго ворочался, радостный и преисполненный стремления «вот сейчас всё будет по-правильному». Правильное требовало от него пойти и извиниться наконец перед аль-Хайтамом. Нужны тому извинения или нет, неважно. Важно, что это будет правильно и честно. Забавно, но без сторонних наблюдателей, аль-Хайтам частенько принимал странные позы. Он читал, лежа на полу, с книгой, прислоненной к стене. Слушал музыку, закинув ноги на спинку дивана. Однажды Кавех наблюдал, как он играет на цитре, сидя на кофейном столике. Во всём, то касалось его личных занятий, он явно был человеком настроения и делал так, как ему хотелось. Вот и сейчас он лежал на софе, а журнал, что он читал — на полу. Аль-Хайтам не поднял взгляд от журнала при звуке шагов, просто перелистнул страницу, поэтому Кавех подошёл почти вплотную, так, чтоб его тень закрывала свет от лампы. Уже не просьба внимания, а буквально требование. — Не спится? Ты чем-то обеспокоен? — поинтересовался аль-Хайтам, упорно глядя в журнал. — Я хотел извиниться. За то, как вёл себя и за… тот случай. После которого ты перестал со мной разговаривать. — Не стоило так переживать. Жизнь продолжается, и завтра наступит вне зависимости от того извинился ты или нет. Спасибо за заботу. Но будь уверен, это не та вещь, за которую тебе стоило извиняться. Кавех хорошо выучил то, как аль-Хайтам себя с ним держит. Определенно не так, как сейчас. — Я просто подумал… Наверное, это не самое привлекательное зрелище. Раз уж ты меня избегал, не думай, что я не заметил. Аль-Хайтам закрыл журнал, задвинул его под софу и сел, нисколько не отодвинувшись. Лицо его оказалось напротив живота Кавеха, и это было волнительно. В глаза он архитектору по-прежнему не смотрел. — Раз уж у нас вечер извинений. Прости за то, что я попросил помощи у ребят. Пришлось им всё рассказать. Я не нашел в себе достаточного количества уверенности, что смогу справиться самостоятельно. Архонты! Ему не стоит так пристально пялиться в чужие штаны. Скорее всего, со стороны это абсолютно неправильно выглядит. Кавех неловко переминулся с ноги на ногу. — Ты и не нашёл уверенности? Ты шутишь что ли? — Вовсе нет. Рядом с тобой я иногда совершаю ошибки. Он заправляет чёлку за ухо, и это выглядит, так, словно сейчас Кавеха ждёт лучший минет в его жизни. Думать о таком нельзя, но и отодвинуться он заставить себя не может. Поэтому архитектор может только огрызнуться. — Хочешь переложить на меня вину, а? Почему именно рядом со мной? Что за частный случай? — Почему частный? Мне казалось, что это распространённая история. Для человеческой натуры, увы, характерно совершать ошибки. Тем более рядом с объектом влюблённости. Биохимия мозга так работает. Я подумал, что ты меня провоцируешь. И немного обиделся. Кавех издал горлом странный звук. — У тебя температура? Ты думал что я знаю, что ты… влюблён. И что я провоцирую тебя? — Мне казалось, это довольно очевидно. Я пригласил тебя жить вместе. — Я плачу за это деньги. — Это справедливое разделение финансовой нагрузки. Но я бужу тебя каждое утро. — Я думал, тебя бесит, что я долго сплю. — Совершенно нет. Каждый должен жить, как ему хочется. Но мне просто приятно думать, что раз ты не запрещаешь, то принял этот знак внимания. Мысли скачут вверх и вниз. Возможно, аль-Хайтам просто не знает, как заявлять о своих чувствах. Возможно, это такой изощрённый розыгрыш. Возможно, он действительно был влюблён всё это время. Возможно, он издевается. Аль-Хайтам неочевидный и непонятный, он всегда себе на уме. И если уж Кавех — открытая книга — умудрялся скрывать свои чувства, то аль-Хайтам — не книга даже, а неподъёмная каменная табличка текстом вниз — уж и подавно. — Ты действительно дурачина, — говорит Кавех, пока его мысли скачут напуганными кроликами. — Наверное. Но в любом случае, мои чувства не должны тебе мешать. Тебя не должно волновать то, что я думаю. Внутри всё переворачивается. Кавех понял, что если продолжать, то всё пойдет совершенно не так. Не так, как действительно хочется. Поэтому он обеими ладонями приподнимает лицо аль-Хайтама. — Они мне не мешают. А если я тебе скажу, что нужно говорить о таком вслух? — говорит он. — Что же ты думаешь? Аль-Хайтам выглядит так, как не должен. Так, словно он смущён. Ни в одной из своих фантазий Кавех никогда не представлял его таким. Но он такой, и он произносит тем же чарующим голосом, что каждое утро: — Я думаю, что ты потрясающий. Иногда наивный. Иногда капризный. Но меня пленяет твоя доброта и отзывчивость. Архонты. Ты разозлишься, если я тебя поцелую? Кавех не отвечает. Ни на вопрос. Ни за себя и свои действия. Руки у аль-Хайтама вообще не холодные. Скорее наоборот. Ими он внимательно изучает спину Кавеха, проводит линии, словно вдоль строк из книги, что хочется запомнить получше. Кавех не уверен, умеет ли кто-то из них действительно целоваться, правильно ли они это делают, но ему это всё равно нравится. Потому что он дорвался до аль-Хайтама, жаркого, чуткого. Ему нравится, что он о нём думал и нравится что от него пахнет цукатами. Как аль-Хайтам смотрится на его новеньких подушках. И как его голос меняется от низкого и томительного, шепчущего нежное, до высокого стона. Кавех действительно возьмёт от него всё. И подарит всё в ответ, чтоб было по-честному. От дна ямы иногда можно так легко оттолкнуться наверх.