Иван Иванович Темнов

Темнов ушел, оставив за собою длинный след из саморазрушения, от которого отвалилась часть слова «само» – и стало оно лишь разрушением; всеобъемлющим, основательным. Но беда в том, что оно осталось лишь внутри него, и разрушение прошло исключительно из тех порывов, что были лишь его мыслью – его внутренним миром. Отрыв, им совершённый на последних космических скоростях, ту незабвенную световую скорость, что смог развить Волчище – нельзя обернуть вспять. Невозможно сказать, что он умер, но и нельзя сказать, что он жив. — И все-таки, — начала Собака, — какая он теперь звезда? — Не знаю, — ответил Пётр Иванович. — Он не сказал мне, что будет делать дальше. Наверно, ответа на этот вопрос и нет в нем самом. Я лишился друга — вот что грустно. Пусть я и чувствую его теперь здесь, – во всем небе и впрямь было что-то от Темнова, – в каждой звезде и в каждой незримой галактике, всюду, куда не доходит свет – есть часть него. Теперь он Отец Всех Звезд на Небе... Оба они стояли на краю Вселенной, после сели, спустив ноги над Бездной. Сюда нельзя было ходить, но очень и очень хотелось. В конце концов, Бездне тоже интересно. – Мне кажется, теперь он точно-точно вот эта, – собака ткнула лапой в новую звезду, что появилась возле Северной. Обе они были яркие, несгибаемые в своем явлении – были неоспорим белым фактом на черном-черном полотне. – Надеюсь, ему там хорошо. Хорошо ведь, правда? – Не знаю, – тишиной, и тихим шелестом листьев ответил Темнов. После задул слабый ветер, и в округе еле слышно была его волчья песня, что тянулась тонкой нитью сквозь все мироздание. Чуть погодя, и было видно, как его очертания появились в небе, и звезды, что прежде боялись его, теперь любили; были его частью. Они выстроились в новое созвездие, которому ещё предстояло дать название...