Иван Иванович Темнов

Все настолько ужасно, что пришлось пробуждать Сверхпса из своего вечной дремы. И давно ведь не дрался этот старый на привязи бездельник. *** Было лето. Жаркое, невыносимое время, когда заняться особенно нечем, и более того – абсолютно ничего не попадалось под руку, чего-нибудь стоящего, настоящего. Он и не искал. Темнов, пережив четвертую попытку прорыва, сидел на крыше. За день она была разогрета, как сковорода, но с каждым часом ближе к полуночи она остывала. Иван, в конце концов, просто лег, и рассматривал появляющиеся звезды, одну за другой. Большая медведица (а это, пожалуй было, единственное созвездие, которое он знал) смотрела на него своими большими глазами и говорила медведице поменьше, что вещи, которые должны произойти – произойдут. Воля Волчищи была велика, наравне с самой всемогущей силой, что существовала во Вселенной, хотя, ставлю собственный литр крови, это всего лишь неуместный синоним. Ведь она и есть Судьба, всезагребущая, жестокая, печальная для всех и каждого. Кроме него. Он вцепился мёртвой хваткой в её бессмертное горло и вкусил той бессмертной силы, которой наделены человеческие боги. Но он ею плевался, выхлебал, как не в себя, весь Млечный Путь, чтобы забыть ко всей Бездне это ужасное послевкусие – зов в Большую Пустоту, что теперь никогда не отпустит. К слову, нет теперь Млечного Пути. – Я убил Луну, и что ж Теперь мне делать? Не видать мне волчат, Какая беда! – Узнав, что у Волчищи Родились дети, тысячи И тысячи этих маленьких чёрных туч Полагаю, сама бы, наверно, Вселенная подписала для тебя Ипотеку, от жалости. – Чтоб жить мне в долг От чьей-то жалости? Мордой лучше в омут! И Темнов гордой поступью зашагал по крыше, в обличье чёрной волчьей тени. Он сел, и завыл на весь свой город, не зная, куда деться в очередной раз. Теперь, чтобы оказаться в таком виде, достаточно было его желания, и сила его росла, питаемая от неимоверной боли, что таилась где-то внутри. Не было ему, даже тут, на крыше, места под мёртвым солнцем. Чуял сам себя он отрезанным напрочь наблюдателем, что не в силах заговорить с окружающими. Тут на крыше оказалась собака, самая простая дворняга. Она подошла к Темнову и села рядом с ним, не смущаясь, что он был в два раза крупнее, и, как странно, она его совсем не боялась. – Пахнешь псиной, – сказала она. – Но ты неправильная псина. Кто ты? – Иван Иванович, – ответил Волчище. – И это моя крыша, между прочим. – Оно и видно, – и собака втянула своеобразный запах, что оставался всюду, где был Темнов. – Эй-эй-эй, я не настолько зверь, чтобы заниматься таким! – горячо недоумевал Иван. – А про что ты подумал? Я про то, что здесь пахнет смертью да безнадёгой, – смеялась собака. – Какое умное создание, – вдруг сказал Пётр Иванович, – поразительно! – Да, забавная. – Ты это с кем? – и собака ни на шутку смутилась. *** Они сидели все там же, проболтав ни о чем весь день. Близился очередной закат, но этот был особенным, последним. – Всякий ведь может Через строчку писать И думать о том же С все той же печалью, – Говорила она. – Чем других ты печальнее Случись чего хуже? А... – Протянула собака, – Дом твой сгорел, и вся семья Умерла! Я тебя понимаю. (Он нос прячет в лапы) Нет больше дома, И смысла твое сердце Теперь лишено? Ты свободен, Мой уличный брат Уж цена за неё дорога От оков, – сказал мне Пëс в чёрно-белых тонах, – Ты Смерти больше не нужен И в деяниях своих волен безумно. Нам на Улице суждено умереть И так оно будет. Мы песни поем, И на Луну теперь воем. Давит, однако, Бездомность. Тишина. Одиночество. Ты, – улыбается он, – приходи. И для тебя у нас место найдется В «Обществе Бездомных Собак» Мне бы так не хотелось Что б ты на Качелях Безразличия Слишком долго качался Да умер, И умер тихонько. – Ну и что же мне делать? Я четыре раза умер, и убил Луну, свою возлюбленную. Я повесил Солнце, и перепел Ветер, кровь пустил Заре, а потом короновал Закат. Я страшный человек, Собака. Солнце медленно садилось, и светило оно лишь потому, что оставался в нем мнимый запас прочности, что с каждой секундой был меньше и меньше. Было красиво, и оттого печально. Солнце будто бы улыбалось, но в последний раз и сразу всему городу одновременно. – Ну, ты можешь уйти со мной, – предложила собака. – Наши угодья – целый Дурацкий город N, и места в нем даже слишком много для всех нас. Темнов отказался, грустно спрятав нос в свои чёрные лапы. Ему выть – выть только по-волчьи, и собак он всех распугает. Даже среди похожих себе нет ему места, и убил он всех непохожих. Был он по-настоящему сам по себе, безгранично одинок и свободен, уж Собака была в этом права. *** – Свобода... – рассуждал Темнов, Волчьей тенью гуляя по городу. – И нужна она мне? Лишь слово, что не чуешь Ноздрями! И к чему мне ваше Вами лишь любимое Светлое мироздание... – Мы ещё можем все исправить, – Ва'аш его утешал. – Мы вернем Жизнь всему, где её отняли, и Сами уйдём навсегда. – Ну уж нет. Мое сердце дважды Разбито, и в третий раз Случиться этому Я никому не дам. Лучше умру, Умру я сам! – О, дурак, тебя убьёт лишь Век-Волкодав. Ты ведь помнишь Про Гончих, Иван? – Да забудешь про них, – Поежился Темнов, махнув рукой. – С ними Драться – что Драться с собою – Всегда проиграешь. Вокруг было темно, ведь ни Луны ни фонарей нет, и никогда больше не будет. Это был последний день, последний закат, и теперь будет вечная тьма, которую ни один свет не разбавит. Темнов рассуждал прямо: поступью твёрдой идти до конца, иль безоглядно бежать, и умирать, умирать, умирать, боясь попасть в пасть Волкодава? Волчище добрался до гор, и залез так высоко, как ему лапы никогда бы не позволили раньше. Весь мир был перед ним, и на его защиту уже несся Он – Черной Госпожи личный Сверхпес. А Звезды шептались, боялись, ведь знали: и они погибнут от рук Атланта Веков. Заплакали разом все мира Галактики, рыдали Скопления, убивались Чёрные дыры, но, кроме, пожалуй, одной. Она обратилась к Темнову, смотря на него глазами, полные сострадания и, вместе с этим, какого-то странного умиления. – О, как дерзко ты смотришь Наверх, ему не понравилось... Он страж разноцветного Пространства, и той черной Краской, что идешь ты повсюду Тем Отчаянья запахом сильным Привлекаешь ты своих убийц, и его В том числе. На тебя спустят Собак, а потом разорвут Сказав лишь однажды: Проваливай! Уходи, Волчище Темнов. И поступят с Тобой так, Как поступили Со мной. Темнов разозлился. Как это – его запугать, как это – порваться и исчезнуть? Загнанный в угол он – свирепый; ещё страшнее, чем есть в истинном своем настроении. Забилось тут же его красное сердце своим красным пожаром; и песнь волчья чёрной рекой полилась по белому свету, самому прекрасному из уничтоженных им ныне миров. – Пусть придут сюда, на Землю, – сказал Пожиратель Мира, – и заявят, прочтут мне мой же приговор, о том, что я – изгнан. Я буду их ждать.