изменяя себе

я дышу часто-часто, пока трава колючая ноги мои голые царапает. останавливаться нельзя, иначе головы своей на плечах лишусь. тут же представляю нож у горла, и лица врагов ненавистных. ироды убьют меня и не подумают, ведь я — войны отродье и ничего больше. им всем плевать на мысли мои, чувства души юной и прочее. в этой борьбе жестокой и многолетней либо ты себя задавить позволяешь, либо в ответ остальных убиваешь безотчётно. и безусловно, почти все беспрекословно второе выбирают. люди друг другу глотки грызут, душат без совести святой зазрения, топят, чтобы самим на поверхность воды выйти с последствиями минимальными. я это понимаю прекрасно ещё с лет малых. ковая характер железный всю жизнь полную картин беспощадных, в принципе, можно посчитать, что я людей насквозь читать научилась. да вот только это никак не помогло народу моему в войне победить. сторона вражеская выиграла, повязала всех остальных людей мне родных, и теперь, если я не убегу в чащу глубокую — пропаду также как и они. я «каримат-бек», ребёнок врага народа русского, жена бывшего лидера горцев, имама шамиля, в плен взятого лет пять назад, но отныне я елизавета андрющенко — беженка и пострадавшая от рук северо-кавказцев. мою маму убили на рассвете ещё, а отца изрезали так, будто он мясу пушечному подобен. я, дочка единственная, а точнее, последняя выжившая среди семерых детей семейства андрющенко. мне от роду нет полных шестнадцати, и отсутствует даже намёк на опасность всякую исходящую от персоны моей.

—

как мантру повторяю легенду свою, губы закусывая и забегая в лес глухой. под пятками хрустят ветки сухие, вонзаясь в плоть нежную острием иголок серебряных. я обувь по дороге растеряла, как неумеха полнейшая, будто бы и нет мне двадцати трёх зим холодных, а в уме шатком отсутствует вовсе умение контроль держать в узде крепком. но это неважно даже, потому что сейчас, главное избежать столкновения с армией российской. а ещё вид свой изменить так, чтобы в профиле аккуратном не читалась так явно принадлежность к даниелю-беку — отцу пропавшему из поля зрения моего. мы с ним не виделись со дня проигрыша бойни нашей. мне неизвестно, жив ли тот пока, или же зря я плакала над костями невидимыми.

в случае любом, себя я в обиду не дам.

не для того жизнь народу посвятила, чтобы после погибнуть от руки тех, кого ненавижу так яро. злоба на империю российскую засела в голове смолой древесной, прилипнув к ней намертво. казалось, что воздух давит на меня дуновением врагов моих, грудь сдавливая в чувствах колющих.

месть. — вот, что я желаю сильнее всего на свету белом.

хочу больно сделать тому, в ком кровь славянская течёт, и пролить её на почву удобренную. мне не надо ничего больше, просто жить для того, чтобы отыграться за боль собственную. ведь ничто не заткнёт дыру в виде потери дома своего. и они, дьяволы сущие, хотя бы наполовину увидеть должны, как сильны страдания мои, и гнев, что породили те — отбросы и деспоты, обязан на них лавиной буйствующей обрушиться, с ног сбивая искромётно. я дохожу до пруда мелкого, зрея отражение размытое на кромке воды прозрачной. да. лик мой ужасен, и платок белый на макушке дело не спасает, а усугубляет только, из толпы выделяя больно. снимаю с себя ткань надоедливую, в руках сминая до складок выразительных, а после и в камышах пряча по-воровски, заглядываюсь на лицо своё в жидкости плескавшееся. осматриваю, думая, что мне так мешает то личину чужую взять на себя.

волосы. — всегда длинные и тёмные, по талии струящиеся водопадом, к тому же, мешающие до одури в делах повседневных.

они всегда ко мне липли клеймом посмертным, превращая в «маленькую камират» в ситуациях любых. а значит, локоны мои первое, от чего я избавиться должна. выше колена льдиной мёрзлой кожу охлаждает лезвие ножа небольшого, держась на тонкой нити ремешка кожаного. достаю его оттуда молниеносно, вытаскивая из-под платья тонкого, и движением одним подношу к ушам самым, готовясь сделать разрез первый. силюсь, морщась, и махом резким один большой клок отсекаю безжалостно. лоскутки цвета полотна чёрного, с алыми каплями вместе к ногам падают, пухом на почве оседая. а ухо огнём загорается, и я сиплю недовольно, руку к ране прикладывая. кровоточит место израненное нещадно, на злость мне, но остановку сделать не могу, ведь время и так поджимает скоротечно. считаю до трёх ещё раз, и срезаю копны на другой стороне лица бледного, но на раз этот повреждаю не мочку ушка, а ладонь, которая сжимала безудержно рукоятку оружия холодного. ругань басом с губ сухих слетает, а брызги красные капают на платьице белое, горошком материю пачкая. паника комом в желудке преобразовывается, и я бежать начинаю без оглядки, вернув предварительно нож на место — начеку держаться надо всегда, а на земле русской уж тем более. бегу сил не жалея, мучая себя домыслами, что если укрытия до утра не дойду — погибну, и всё тут. и не будет больше меня — девушки, что когда-то хотела подчинить себе весь мир этот чёртов. заместо этого, её саму отдадут на подчинение чужое, если не забьют до смерти ещё в день первый. мысли эти позволяют мне ногами дрожащими пробираться дальше по местности глухой, ожидая, когда появится вдалеке захолустье чьё-то запущенное, и можно будет ночлег себе взять до завтра, а после уже и забыть обо всём этом аде мерзком, как о кошмаре ночном. на небе закат розовеющий простирается, но разглядывание процесса данного не приносит удовольствия былого. пока луна белёсая собою небосвод не застелила, нужно до ужаса сильно проспаться и от бед настигнувших меня укрыться одеялом пуховым. прохожу через деревьев толстые кроны интуитивно, ориентируясь лишь на тени впереди стоящие. мха колючки под пальцы ног забираются, и это подбешивать уже начинает откровенно. — «сколько можно бродить по лесу? это конец, я так хочу домой». — и скулю, челюсти сжимая, дабы лишнего не наговорить, даже в самом спокойном месте континента. держусь на стрёме постоянно, руку не сдвигая с ног своих — там оружие холодное, и шанс расправы с теми, кто меня изнечтожить попытается. потихоньку, закат алый с просторов своих сдвигается, место освобождая звёздам сверкающим, да луне предательнице.

и это плохо. я в дыре полной

оказываюсь.

фокус как по щелчку пальцев пропадает мгновенно, и во мне страх вязкий просыпается. что нет на спасение шанса, и даже довериться никому нельзя. всё отвратительно-отвратительно-отвратительно, а волнение жгутом тяжким мурашки ужаса порождает. я продолжаю пятками голыми ступать по земле влажной, что на ощупь была как проволока колючая, позволяя себя до ссадин кровавых царапать. вмиг укоротившиеся волосы едва до ушей красных от холода доходят, а затылок ветром подрывным обдувает, дыру в нём прожигая памятную. чувствую, как вдоль кожи грубой на щиколотках ползает что-то, но посмотреть на это не решаюсь — страшно, несмотря на то, что вещи мною виданные были и пугающее. усталость болью меня окунает, и я уже готова упасть в объятия любого, кто примет в убранство своё. естественно, под именем елизаветы андрющенко, а не каримат-бек, которую ищут и на кавказе и тут. елизавета чистая, незапачканная кровью вражеской и проигрышем горьким. она душа невинная, лишившаяся родителей двух в один день — уж кто-то да должен был такую пожалеть. я это знаю, а потому, безостановочно бегу вдоль тропы застеленной, в поисках выхода к людям крестьянским. луна далёкая служит осветителем пути моего, а деревья вдалеке не вызывают ощущения сдавленности более. я сквозь них пробираюсь, ко звукам жизни прислушиваясь, в надежде одновременно услышать зов людской, и в то же время находиться в тишине привычной. но чем дальше, тем казалось, глубже становился лес, и в даль уходили люди остальные. — «превосходно. вдруг я сглупила и вовсе здесь не находится ферма крестьянская, и я путаю всё?» опасения существенные не дают покоя до тех пор, пока я упрямо шагая через кроны древесные, не улавливаю копошение костра поблизости.

шорох. скрип.

я выпрямляюсь сразу же, уши навостря, и иду к источнику звука осторожно, приложив руку свою к оружию под платьем спрятанному. дыхание задерживаю, готовая, если что, убить встречного первого, просто потому что боюсь. а ещё из-за того, что в убежище нуждаюсь. в случае чего, его можно забрать легко. мёртвые не болтают за зря. неба вечереющего кутерьма волочит в объятия свои, а я и не против под натиском того спрятаться, себя укрыв от опасности заодно. хмурю брови, останавливаясь, чтобы прислушаться получше ко всему. выдыхаю воздух прохладный в себя, от адреналина щеками горящими рассекая пространство узкое вокруг личности своей. — тут кто-то есть? удар. чёртов удар по затылку, и я падаю, чувствуя, как в глазах темнеет мгновенно, а пелена пропащая застилает собою всё живое. вижу чей-то силуэт во мраке светящийся, и то, как руки мёрзлые хватают меня за секунду, хваткой железной к себе притягивая, и не давая свалиться наземь окончательно. а дальше — темень мёртвая. я барахтаю в волнах моря убийственного, разлагаясь на кусочки, теряя также с реальностью связь тонкую. мне думается, что это сама матушка-смерть пришла за мной, и к спасению пути нет у меня более.

это конечная.

—

но когда открываю веки слипшиеся, понимаю, что ошиблась на все сто. ведь я жива — у меня кровь тягучая внутри бурлит, и боль телесная спазмами по костям будто раскрошенным проходится. только вот дробь в висках отбиваемая радость мою блекнуть заставляет. морщу нос, искажаясь в гримасе непонимания и недовольства, между тем как сырость и смрад скорлупой ко мне липнут слоем тончайшим. глаза, к темноте абсолютной непривыкшие, рыскают в поиске ориентира единственного, но находят лишь очертания размытые ночи глухой. мне бы сейчас подсказку единую, хоть что-то, что на вопросы мои ответит. — очнулась? чей-то голос хриплый слух изнеженный режет. я отпрядываю, на спине лёжа, вдруг понимая, что нахожусь внутри дома своеобразного. чувство опасности нездоровое под платье забирается, и пальцы длинные автоматически сжимают область под тканью, там, где находился мой нож.

его нет.

вот дьявол! к чертям пусть всё летит — костяшки в кулаках сжимаю, те до посинения доводя. вбираю в рот воздух панически, как будто вот-вот, и без него останусь на совсем. гул в сознании сметает все тревоги былые, ведь та, что доминирует сейчас, страшнее всех остальных.

страх смерти скорой.

я не готова к этому совершенно, а потому начинаю скулить препятственно, пытаясь выпутаться от верёвок, которыми к полу древесному привязана оказалась. хочу уже орать во весь голос, но смысл здравый «а вдруг это враги?» вынуждает себя тихо вести. сглатываю страхов свой комок, дёргая запястья туда-сюда, лишь бы подвинуться хоть как-то. не помогает. тогда на помощь приходит — она. девушка, чью красоту с ангельской сравнить было можно. я челюсти сжатые раскрываю, когда фигура тонкая ко мне призраком плывёт, и на колени рядом со мной усаживается, прожигая небосводом взгляда голубого. глаза уже к черноте приспособились, и оболочка девушки пришедшей сияет всей красотой своею, давая мне шанс на долю секунды к ней приглядеться. я забываю о том, что привязана. забываю и о том, что только пару дней назад наши люди боролись не на жизнь, а на смерть, желая вкусить победы кусок. забываю о том, что по сути, она и есть причина бегства моего. русская, мерзкая, опасная и...красивая? я действительно дыхание затаиваю, когда ангел белоснежный вглядывается в испачканное лико моё, супя брови светлые забавно. — как ты тут оказалась? а вот мне уже хотелось плюнуть в неё, вцепившись ногтями в шею аккуратную. она из себя невинную строит, сама же и притащив меня сюда! — а я откуда знаю? и обида взаправду в тоне моём проскальзывает, вуалью щекоча носа кончик. — это же ты меня сюда притащила. дубинкой какой-то ударила что-ли, у меня теперь затылок весь в крови! представляю выработанные мастерки умения драматизировать, но честно, я была уверена, что это точно дело рук ангела несусветного. дрянь притворяется. делает вид нарочито удивлённый, глазки красивые округляет, и на меня как на предателя народа пялится, назад пятясь.

я злюсь на неё и на всех.

на девушку эту ещё и за то, что ненависти должной она во мне не вызывает. только досаду странную, что такой наружности привлекательной может и русская обладать. губу раскромсанную выпячиваю, озираясь кругом гневно. — это не я тебя повязала, я лишь хочу помочь. неизвестная возмущается с долей грусти, руку к груде прикладывая, и слегка сконфуженно теребя платья простого подол. — кристина захарова. представляется мне она, из-за пазухи доставая «мой» нож, и к запястьям моим наклоняясь вновь. я показательно не говорю ничего, когда дыхание тёплое треплет щёки впалые, а лезвие ледяное разрезает верёвки плотные по-мастерски. но потом «кристина» смотреть на меня начинает с вопросом немым, и я вспоминаю с опозданием на уготовленную легенду мою. — лиза андрющенко. лгу нагло, на себя примерить стараясь личину фальшивую, ведь мне она нужна катастрофически. захарова верит как будто бы, и кивает мягко, меня из плена высвобождая. запястья больше не горят огнём пылающим, и я с облегчением, и даже благодарностью некоторой на голубоглазую взираю, заинтересовываясь в ней явно. — ты?... подобрать слова нужные пытаюсь, сглатывая слюну у горла вставшую. — крестьянка. живу, как бы странно не звучало, в этом сарае. и белокурая улыбается мягко, широкие рукава платьица поправляя. я чуть удивляюсь знатно, но вида не подаю, силясь попросить о просьбе, от которой вся жизнь моя дальнейшая зависит. — можно тут переночевать? — можешь тут переночевать. глаза свои раскрываю до размера блюдец стеклянных, а после выдаюсь в усмешке сдержанной, что значит — мне до коликов в животе с происходящего забавно.

—

я рассказываю кристине о вымышленной легенде своей, а та, со слезами блестящими на глазах ко мне подвигается ближе, вдруг обвив шею мою руками тёплыми, оказывая поддержку молчаливую.

непривычно. неприятно. колко.

в ответ зажимаю девчушку в объятиях неуклюжих, шепча, что всё со мной в порядке. — я тебя понимаю. и она принимается мне ведать обрывочно историю свою, всхлипывая временами, но всё равно начатое продолжая. я, почему то, не разрешаю себе не слушать, и каждое слово внутрь себя закладывая, как привороженная всматриваюсь в профиль плачущей крестьянки. как я поняла, она во времени недавнем родителей своих потеряла — в её случае, мать единственную. и теперь кристина тут одинокая, чужая, не своя абсолютно. та — на которой потребности садистские ублажить можно. я сижу в стоге сена разложенного на полу, покусывая губу нижнюю от напряжения, стыдясь мысленно, что рассказав ей плод фантазии для выживания в мире новом, вызвала такой ворох чувств у девушки златокудрой.

мне не хотелось думать, что кристина захарова, такая же как и все.

с её то копнами цвета соломы, которой «лиза» укрывалась словно одеялом пуховым, губами багровыми, и взглядом чище речки голубой. а главное — беззащитностью в теле худощавом. я видела, как той одиноко и больно настолько, что она душу открыла безоружно перед девушкой незнакомой, только бы услышанной оказаться.

жалко — только и всего.

и одновременно с этим, захарова — искусство. из неё искренность водопадом льётся, и скулы высокие взор мой манят. мне хочется невзначай коснуться кожи привлекающе мягкой, примкнуть в изучении ключиц острых, выглядывающих из под платья тонкого вызывающе.

я бы хотела, чтобы она была не русской.

чтобы позволить себе всё, поиграться с девой, как с игрушкой из дерева сложенной, поцеловать в уста легонько и уйти. сбежать к своим, в надежде на лучшего сохранение. но она — враг, хоть и выглядит как человек, потерявший всё в жизни этой.

—

уже ночь глубокая, а мы всё говорим-говорим-говорим без устали по душам. я, рукой подбородок оглаживая, слушаю истории девы светловолосой, понимая только голос её исключительно. а сама голубоглазая, кажется, навеселе теперь. смотрит на меня неотрывно, продолжая с краем платья простого играться, и ресницами прихлопывает неуклюже, подсаживаясь к «лизе» ближе с секундою каждой. и мы болтаем о конце войны, жертвах принесённых, судьбах разрушенных и бесконечности насилия на планете одной. и лишь одна в высказываниях недомолвка была. я всё на ходу придумываю и говорю всё совсем не от души чистосердечной. у меня цель другая несколько — утра дождаться, а после уже и стащить что-то отсюда для защиты полной. а нож охотничий забрать нужно, он, если что, на мясо пошлёт людей не мало ещё.

—

глаза уже слепятся постоянно, и сил на что-то не остаётся попросту. вдупляю взглядом уставшим лицо кристино во тьме, уже находясь в одном шаге от того, чтобы заснуть сном непробудным. мне нудно, холодно и смрадно в сарае этом захолустном. ноги под себя подгребаю, вздыхая громко, а захарова внезапно ко мне подлетает яростно, рукой мне рот затыкая. не понимаю ничего, и хочу возмущаться начать, но девушка меня обгоняет, произнося только фразу одну: — после полуночи стоит быть тихими. происходящего загадочность убивает мысленно, а засверкавшие во тьме глаза голубые показались мне самыми что ни есть магическими во всём мире грёбанном. чувствую, как дыхание тяжёлое уже по шее моей ползёт, а губы кристинины находятся подозрительно низко над моими собственными. мазок — и язык разгорячённый по плоти мурашки холодные вызывая проходится, и я уста кусаю с силой, чтобы не произнести лишнего ничего. зрачки расширяются, наверное, раз в два, а сама я нахожусь в шоке таком, что попросту рта не открываю, не понимая, откуда в животе огня внутреннего столько. вжимаюсь посильнее в стену, и вонь помещения полусырого перестаёт меня противить, а наоборот, сознание напряжённое остужает, брызгами воды рассудок осыпая. язык чужой всё ещё вылизывает мне шею, а вес девушки перемещается на бёдра мои — блондинка ногами на них усаживается, обхватывая властно и нетерпеливо, словно придавить желая до смерти.

а я и не против этого.

в страсти порыве пальцами холодными дёргая её за скулы к себе, касаясь наконец-то губ этих багровых, шептавших невпопад столько вещей удивительных.

меня саму это всё удивляет неимоверно.

что меня могут девушки привлечь знала ещё давно, а то, что спустя обид столько и изреканий народа своего, выбери ту, с которой знакома от силы часов пять. но кажется, смущает это только меня одну, потому что девице той явно нравится всё. ей по нраву водить руками своими по телу моему, зарываясь в волосы остриженные, насквозь пропахшие сыростью и холодом весны поздней. она нетерпелива и спешна — сразу лезет под платье белоснежное, стараясь кожу с меня стянуть, как с мертвечины человеческой. сжимает грубо грудь одну, пальцем сосок от температуры прохладной вставший придавливая, а когда я шипеть начинаю, губы мои кусает, запрещая звук желанный издать.

а вот это уже злит естество моё.

потому что лишь я места первого достойна, и то, что девица блудная, решила свергнуть меня с пьедестала первенства постоянного — показушничество да и только. я дожидаюсь момента подходящего, а пока даю ей поиздеваться вдоволь надо ртом моим, в ответ выцеловывая её нежно, давая на секунду власть почувствовать мнимую. белокурая в экстазе своём дрожит, выгибается в спине, от одного понимания того, что она тоже наконец-то может контроль перенести в руки свои. всю жизнь захарова этого лишена была, а теперь, благодаря «лизе андрющенко» может фантазии, в которых она сильна и жестка в реальность перенести. та, несмотря на грубость некоторую в чертах и волосы, отчего то коротко-коротко обрезанные, была мягкой и податливой как пластилин в лапах творца безудержного.

так считала она.

а что же в действительности происходит? девушка только на минуту несчастную чувствует у другой унижение долгожданное, а после уже её, как обычно, на место ставят. я вижу, что кристиночка разочарована, и ликую в душе, спиной её к себе разворачивая. вот это чувство я больше всего на свете люблю — ощущение послушания чужого, когда ты подбородком своим о плечо не своё опираешься, начиная по телу, готовому ко времени удовольствия ночного, блуждать, сантиметр каждый себе подчиняя. кристина вздыхает, а я пальцами очерчиваю изгибы её, сдвигая между ног пространство небольшое. мне уже нравятся попытки перекинуть на себя власти одеяло, и то, что несмотря на борьбу нашу, захарова бормочет тихое: — только не останавливайся, хорошо? и я киваю, пальцами массируя губы половые, чтобы сделать хорошо, а не больно. она постанывать почти что незаметно начинает, а я её в шею кусаю в отместку, напоминая о том, что же произошло во времени недавнем. ухмыляюсь, когда вижу глаза закатанные недовольно, двигаться упорно продолжая, сгибая колени девушки для удобства своего. на фалангах влага желанная появляется, высвечиваясь сигналом зелёным, и я с радостью всей в испорченности своей ввожу палец один, затыкая рукой другой ей рот заранее, восприняв серьёзно слова её, что после полуночи тут не шуметь лучше. а захарова в эту самую ладонь зубами впивается смешно, голову назад откидывая — на плечо моё. я дразню её специально, пальцами играясь так, что темп из раза в раз сменяется с быстрого на медленный и наоборот. она злится раз каждый всё пуще, находясь в шаге от того, чтобы не наорать в голос весь. мне это лишь импонирует душевно, а потому взгляды косые не смущают нисколько, только побуждая стараться дальше, внутри тая от вздохов тихих и сдавленных. возбуждение и желание слизать без остатка её всю в массе геометрической возрастает, а позволить себе я могу лишь прижаться к шейке лебединой, целуя губами сухими кожу мягкую, и двигать в такт пальцами изнутри, подобая жене хорошей. я уголки губ растягиваю в улыбке, думая, как мужу моему, шамилю, сейчас «хорошо живётся». с ним мы пересекались в раз последний ещё давным-давно, но факт того, что он до сих пор супруг мой, убивал. не было чувства свободы долгожданной, и я до сих пор будто под оковами замужества нежеланного, даже когда ублажаю девушку едва знакомую, смотря как у той парят звёздочки в глазах светлых. — ты моя отдушина. шепчу я ей в ухо, добавляя последний, третий палец, прежде чем тело статное в конвульсиях не затряслось, обмякая и ватным становясь полностью. — ты мой очередной новый вариант. отвечает она, на пол откидываясь в позе сонной, и поправляя платье на груди, засыпая взаправду. и теперь я понимаю, почему народ мой в войне проиграл. в наших кругах не было таких, как кристина. хмыкаю. сегодня мы обе друг друга использовали в целях разных.

—

захарова о ночи этой не вспоминать старается, со стыдом думая, что обнажилась перед кем-то сильно настолько. а ещё о том, куда же всё таки делась эта загадочная «елизавета андрющенко». вопрос этот покоя не давал практически каждый день прожитый, и девушка у всех знакомых своих издалека заходя, наверное, раз сто спросила насчёт происхождения имени этого. но всегда получала ответы односторонние, не дающие ничего и просто-напросто сухие. до тех пор, пока блондинка в лес не зашла тот самый, в котором крестьяне другие лизу не нашли, а точнее, не отрубили втихаря дубиной тяжёлой. бог знает, какого чёрта она там растеряла впопыхах, но пробираясь в день июльский по кронам деревьев высоких, взор цепляется за знаковое что-то за кустарником колючим.

нож.

тот самый, что елизавете принадлежал! кристина его из тысячи узнает, ведь успела оружие холодное в руках своих продержать тогда, и вид незамысловатый запомнить до отметин самых мелких. — точно он... грудь от догадок, одно другого гениальнее распирает, и самое первое из них «это она его выронила?» фыркает, отмахиваясь, и к коре деревца прислоняется корпусом, озираясь внимательно повсюду.

бумага.

ей под ноги падает бумага. не клевера лист, а чьё-то объявление несуразное, и очевидно, под напором дождей пострадавшее сильно. девушка его с почвы влажной поднимает, глазами тут же в текст выделенный почерком каллиграфическим впиваясь, вчитываясь в буковку каждую. там о какой-то каримат-бек говорится, и о том, что убили её вчера. она заинтересовывается фамилией знакомой, продолжая статью читать дальше. «каримат-бек, дочь даниеля-бека, а значит и враг российской империи — была убита двадцать третьего мая тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года». голубоглазая хмыкает многозначительно. её судьба стороны противоположной не волновало совершенно. но когда взглядом вниз проходится, видит её.

лизу.

с волосами по уши обрезанными, но на раз этот измученной выглядящая раз в сто, и улыбающейся лыбою предсмертной. начинает вспоминать судорожно день перед числом икс.

двадцать второе.

тот самый вечер, в который она с нею встретилась впервые, и даже не попрощалась перед гибелью неминуемой. — значит, лиза на самом деле была ею? у неё улыбка нервная, и мозги разрываются от количества информации объёмной.

а ясно лишь одно — в ночь ту, они ещё и изменили самим себе, слившись в одночасье с теми, с кем думали, никогда даже заговаривать не будут.