dlmlu

Не люби меня больше, не своди с ума

этим взглядом, полным боли.

Не люби меня больше.

Не позволяй мне любить тебя.

***

— Нам нужно расстаться. — Хорошо. ничуть — Я нашел себе другого. — Поздравляю. не — Прости. — Не могу, — с трудом выдавил державшийся до этого момента Феликс, смаргивая с глаз непрошеные слёзы и отбрасывая тянувшиеся к нему руки старшего. больно       Он правда держался. Старался уберечь, спасти, оградить их с Минхо любовь от всего, пытался оттянуть этот злосчастный момент, чтобы не сделать больно им обоим, самому себе в конце концов. На старшего должно быть плевать. Потому что он обрек их тихий, полный счастья, крохотный мир. Но почему сейчас, глядя на то, с каким трудом ему даётся всё это, парню хочется разрыдаться ещё сильнее. Полосы на груди становятся больше и глубже, слух режет его «люблю, люблю и в тысячный триллиард люблю», пока на глазах вся комната рушится и плывет. Всё на самом деле плывет: у Феликса голова кружится от вихря мыслей в голове и земля из-под ног уходит. Что-то бьёт под дых. Ему очень безумно плохо. — Ликси… — Минхо делает шаг вперед. Феликс отходит назад. — Прошу, не поступай так со мной. Не поступай так с нами, Ликси. Ты ведь знаешь, как ты мне дорог… Подойди ко мне, ну же, — умолял того брюнет, раскрыв руки для объятий. — Малыш… — Уходи. Просто уходи, пока не стало хуже.       Просто Феликс понимает, что если он сделает шаг навстречу, то точно не сможет отпустить, забыть, позволить уйти, раствориться во времени, потому что оба понимают, что не смогут жить друг без друга. Каждый из них понимает, что порознь они не смогут, что уже давно текут по венам друг друга. Но Феликс не сможет простить себе свою минутную слабость из-за одного вида такого теплого, родного и уютного своего Минхо. Он сказал, что им надо расстаться. Сказал, что у него теперь другой. Феликс не будет препятствовать и вставлять себя в их историю.       Блондин не замечает того, как не менее разбитый Минхо присаживается рядом с ним и впитывает в себя все чувства, ощущения, запахи, предметы мебели, картины и его с Феликсом тени. Запоминает все разбитые углы, их скрипучую дверь и царапины на поверхности ветхого шкафа в их с Феликсом квартире. Прикрывает глаза и воспроизводит образ их маленькой и светлой кухоньки, вспоминает о том, где лежат любимые феликсовы приборы и посуда, а где находится маленькая коробочка, в которую он откладывает сбережения на «лучшие дни». А лучший дни это день их знакомства, день начала их отношений, день рождение Минхо и день, когда они переехали сюда. Старшему хочется верить, что Ли вычеркнет все эти даты не только из памяти, но и из сердца, иначе оно будет жечь каждый раз при одном упоминании таких событий. Но брюнет понимает, что этого не произойдёт. Его Ликси никогда не забудет и он тоже не сможет. Ли Феликс навсегда останется неотъемлемой частью его жизни, как бы земля не крутилась.       Минхо уходит, перед этим потрепав блондинистые волосы своего малыша. Почему-то он уверен, что они продолжат общаться и видеться, что они будут вместе до конца, как бы тяжело не было. Пусть и не в таких отношениях, как раньше. Решиться оставить поцелуй на любимых веснушках не получается. — Я люблю тебя, малыш Ликси, — шепчет он в тишину коридора, прикрывая за собой дверь. — Я всегда хотел лучшего конца для нас обоих.       Очнувшись после тихого хлопка двери, Феликс с трудом поднимается с места и еле-еле передвигает ногами, следуя к двери. И нет, он совершенно не собирается последовать за старшим, остановить его и сказать, как он его любит и просит остаться. Феликс поворачивает ключ в дверной скважине и прислоняется головой к двери, начиная плакать. — Прощай, — шепнул он Минхо, который точно так же стоял прислонившись к двери по ту сторону. — Я тебя тоже люблю.

***

      Феликс не разбит.       Он учится быть таким.       Прошёл год, может даже и два, брюнет не знает и сам, сколько времени прошло с их последней встречи. Даты в календаре сменяют друг друга, за одним днём течет второй, потом третий, четвертый. После каждого заката наступает новый рассвет, приходит новое утро. Но Феликс не чувствует всех этих изменений: атмосферную температуру, которая начинает падать с середины осени, холодную зиму, за которой следует цветущая весна и знойное лето. Всё живет, движется, дышит, некоторые вещи меняют свою форму, цвет, окраску, а Феликс стоит на том же месте, хотя со стороны может показаться, что с ним всё в порядке, и что он смог оставить все свои проблемы, пройдя через депрессию, апатию и страх.       Феликс покрасился. Почти сразу же, как прибыл в Японию. Теперь каждое утро он встречался со своим тучным и мрачным образом, полностью отвыкнув от своих светлых волос средней длины. Сейчас Ли больше был похож на уставшего от своей жизни подростка с тяжелой депрессией, чем на двадцатипятилетнего парня со светлым будущим, который если не всегда, то часто лучезарно улыбался клиентам. И он исполнил свою давнюю мечту: открыл свой маленький цветочный магазин, недалеко от центра города, в одном из уютных районов. — Я скоро буду в Токио, — послышался счастливый голос Сынмина по ту сторону экрана. — Ты ведь уже скажешь где живёшь или мне нужно обойти всю страну в поисках тебя? — А кто будет тебя встречать? — удивился брюнет, чистя зубы. — Ох, ты так настаиваешь, что я даже не могу тебе отказать! Я скину тебе свой номер рейса, и только попробуй опоздать. — Да когда такое было, — наигранно возмущался старший. — Феликс?.. — позвал его Ким после недолгой паузы. — М? — Я скучаю, — тихо продолжил он. — все мы. Ты не хочешь вернуться? — Нет. Сынмин, мне надо идти.

***

      Феликс жутко нервничает, заходя в здание аэропорта. Да, к нему прилетает лучший друг. Да, они не виделись так долго и каждая минута ожидания сводила с ума, но Феликсу было плохо далеко не из-за этого. Люди. В аэропорту было много людей, каждый из которых шёл по своему собственному маршруту, торопясь, разговаривая по телефону или просто попивая кофе. Феликс весь съеживается, когда его пару раз задевают плечом и находится на грани накатывающей паники, когда его случайно толкают, хотя он стоит в самой отдаленной части зала, где всего этого не должно происходить.       Из паутины паники вытягивает внезапно мелькнувшая блондинистая макушка младшего, который счастливо улыбается и машет рукой, заприметив Ли. — Хэй, хён! — радостно приветствует младший, протягивая руку и уже готовясь оказаться стиснутым в объятиях Феликса, но… Феликс лишь неловко улыбается и машет Сынмину, игнорируя протянутую кимом руку.       Когда их с Сынмином руки случайно соприкасаются, Феликс начинает сильно паниковать и резко отдергивает свою, оставляя все попытки взять сумку друга. Блондин, который уже во второй раз сталкивается с такой странностью старшего, лишь озадаченно смотрит на него, напрочь позабыв о собственных вещах и застывая всё в том же положении. Но в следующую минуту Ли вновь нервно улыбается Киму и всё же забирает одну из лежавших сумок и направляется к выходу из аэропорта.       Глядя на поникшую фигуру своего лучшего друга, Сынмин жалеет о том, что тогда не сорвался за ним и не был с ним всё это время. Сердце сжималось от боли при виде его натянутой улыбки на лице, потухших глаз. И от того, что он всячески старается избегать любых касаний, хотя раньше мог часами обнимать кого-то, держать за руку и… улыбаться своей самой яркой улыбкой, которую невозможно встретить нигде на свете. — Ты же его ещё любишь, да? — спрашивает Ким, когда они уже сидели за телевизором в квартире у старшего и пили чай. — Нет, — грубо бросил он, метнув взгляд на друга. — и этот вопрос давно закрыт. — Тогда почему ты так страдаешь? Почему так себя изводишь? — никак не успокаивался он, наседая на старшего. — Сынмин, — перебил блондина он, подняв на него свой тяжелый взгляд и отложив кружку с чаем в сторону. — У меня всё хорошо, слышишь? У меня прекрасная жизнь, у меня есть любимое дело, хоть и небольшая, но уютная квартира. И если бы я не справился с тем моментом, то ты бы сейчас не сидел и не пил чай со мной в Токио. Мы бы остались в Корее и никогда бы не думали, что я когда-то смогу пережить это. — Тогда прикоснись ко мне, — заводясь, продолжил он. — Пожми мне руку, обними друга, если всё хорошо. Не можешь? — спросил Сынмин после недолгого молчания, в течение которого он смог разглядеть на лице старшего панику, страх, мимолетную решительность, которая потом сменилась колебанием, а после — поникшим состоянием Феликса. — Сбежав из Кореи, оборвав практически все связи со знакомыми, загрузив себя работой и довольствуясь замечательной квартирой, невозможно полностью пережить это. Ты просто убежал от всего связанного с ним. — Прекрати. Просто прекрати, — резко поднимаясь с места, сказал Ли. — Если ты приехал сюда ради этого, то не стоит. Тебе не нужно было проделывать такой путь, чтобы сказать всё это. Мы могли обсудить всё и по телефону. — Ты постоянно сбрасываешь звонок, Феликс. Всегда так. Даже толком ничего не рассказываешь. Что вообще происходит? Почему ты так дергаешься от всего, а? — Я… — начал старший, заминаясь. — Минни… — тихо протянул он, не в силах подобрать слова. Из глаз хлынули непрошеные слёзы.       Феликс вновь садится рядом с младшим и чувствует себя так хорошо за последнее время, показывая все свои настоящие чувства и эмоции, мысли, страхи и глупые надежды. Он опустошается, и пусть Сынмин не может его коснуться, но стоит лишь их взглядам пересекнуться, как старший начинает чувствовать, что его сейчас обнимают, трепетно прижимают к себе и гладят по спине. Одним любящим, горящим взглядом Сынмин вновь окунает Феликса в то тепло, которого он сам себя лишил. — Прости меня, хён, — шепчет Ким, придвигаясь к Ли. — И… мы обязательно с тобой справимся с этим. Вместе.

***

      Блондин поворачивает за угол, большими шагами пересекая улицу и направляясь к указанному в переписке кафе, который находился в центре города. И идет он не на встречу с Феликсом, как бы этого не желал Ким, а с тем, с кем на самом деле не стоило. Парень вскипал с каждой потерянной минутой сильнее. Руки чесались. Безумно хотелось встряхнуть этого чертового Минхо, который, между прочим, тоже является другом Сынмина. Но сейчас младший был сильно зол на этого друга, что хотелось не только помахать кулаками, но и взять Минхо за грудки и хорошенько приложить к стене, но они находились в общественном месте. — Я тебя прикончу, слышишь, — чуть ли не рыча, цедит в ухо Ли младший, тут же присаживаясь за столик.       Ошарашенный Минхо смотрит на друга с непониманием. Что-то ему подсказывает, что их встреча с Феликсом прошла не очень, а может даже… Блондин отгоняет все возможные мысли в голове, стараясь верить в лучшее. Но вновь сфокусировавшись на младшем, Минхо встречается с его убийственным взглядом и потихоньку начинает принимать реальность. — У него гаптофобия, он не может смотреть мне в глаза, часто плачет, думая, что остался один. Толком со мной и не разговаривает, нагружает себя работой и сильно устает, отрицая это. Он избегает зеркал — всего, в чем он может увидеть своё собственное отражение, — на одном дыхании выпаливает Ким, уничтожая и добивая старшего. — Ты… ты конченый придурок, ты хоть понимаешь до чего ты его довёл? — переходя на тон выше, продолжил он. — Он убивает себя. И всё из-за такой сволочи, как ты. Я извиняюсь за такие грубости, но… я и сам умираю, видя его таким, — чуть тише добавил Ким, смаргивая собравшиеся в уголках глаз слёзы.       Ли чувствует, как разбиваются все его надежды, которые он так хранил в себе. Он не смог его уберечь. Только в нём, в Минхо, нуждался его малыш, а он… поступил как последняя сволочь, засомневавшись и бросив. С его стороны было глупо предполагать, что после расставания Феликс сможет подняться и идти дальше, если сам кошкой скребётся от сильной любви, воспоминаний и забытого тепла. — Я… — голос Минхо теряется где-то на задворках разума. Его напуганные глаза мечутся по всему помещению кафе, губы глупо смыкались и размыкались, не в силах произнести хоть что-то.       Надо попытаться.

***

(film out, bts)

      Блондин не знает сколько времени прошло с тех пор, как он стоит за углом одного из многоэтажных домов, наблюдая за цветочным магазинчиком через дорогу. И чёрт бы побрал оставленные дома очки: они были как никогда кстати, ведь сейчас хотелось наблюдать, впитывать в себя каждые движения, взгляды, молчаливые кивки клиентам того, кто пленил его, Минхо, сердце ещё в первую их встречу, когда только неуклюже оказался в одном лифте с ним, спотыкаясь о собственные ноги. Переведя взгляд на наручные часы, Ли сводит брови в недоумении: время близилось к десяти, значит, брюнет, если не точно, то скорее всего начал готовиться к закрытию. Быстрыми шагами рассекая медленно пустевшую улицу, Минхо шмыгает носом, пряча руки в карманах чёрного длинного пальто. С трепетом замирая у двери, он долго колеблется, не решаясь толкнуть одну единственную преграду перед ним.       Слышится приятный звон колокольчиков над головой. Блондин замирает у входа, не отпуская ручки двери и сжимая её сильнее. Внутри всё перевернулось и приятно сжалось, стоило лишь соскучевшемуся взгляду вновь оглянуть любимую фигуру за стойкой с собранными в пучок волосами и мило скрывающим лицо чёлкой, щекочащей впалые щёки.

Из всех воспоминаний, что хранятся в моём сердце, я собираю те, что связаны с тобой.

      Пальцы медленно соскользают с пластиковой ручки. Минхо как-то облегчённо выдыхает и начинает счастливо улыбаться. Влажные глаза очерчивают чуть размытые линии лица, шеи, плеч, рук, собиравших новый букет. Феликс улавливает чужое присутствие, но не смеет отвлекаться от работы, потому немного тихим голосом говорит: — Извините, но мы уже закрыты.

Объедняю их вместе, любуюсь ими, воспроизводя их в своей комнате.

      Брюнет всего на секунду поднимает голову на слишком позднего посетителя, окинув его беглым взглядом, чтобы тут же вернуться к оформлению букета, как до боли знакомые черты заставляют замереть в немом удивлении. Руки, державшие до этого ножницы, с характерным звуком опускаются на стол, отчаянно цепляясь за него. Феликс смотрит на парня, продолжавшего стоять на месте, забывая как дышать и давится внезапно поступившим в лёгкие воздухом. Он никак не ожидал их встречи. Может и думал о ней в самые тяжелые и грустные моменты, но только в том ключе, когда сам брюнет решится вернуться в Сеул.       Первым отмирает Минхо, сделав шаг вперёд и медленно следуя к стойке с глупой и застенчивой улыбкой на губах. — Привет, — немного нервно выдаёт старший, поджав губы и внимательно наблюдая за брюнетом на более близком расстоянии. — Привет, — всё так же тихо выдаёт Феликс, возвращаясь к цветам. Но прежнее вдохновение и настроение исчезло, на что он недовольно сморщил нос, сдвинув брови на переносице. — Кофе? — для приличия спросил Ли. На самом же деле ему хотелось просто скрыться от него, лишь бы бестолку не стоять за стойкой под его изучающим взглядом. — Буду рад, — в своей излюбленной манере лёгкого флирта, ответил Минхо. Почти подмигнул, но вовремя себя остановил.       Задумчиво стоя у кофеварки, Феликс крепче стискивает в руках бумажный стаканчик, который готовил для себя. Сердце всё так же лихорадочно билось в груди, что становилось плохо и сложнее дышать с каждым разом. Крутившаяся мантра в голове «не забывай дышать» немного успокивала и приводила в себя, но вспоминая о том, в какой ситуации он находится и кто именно к нему пришёл, вновь выводят из колеи, и брюнет опять начинает сбивчато дышать, ртом глотая воздух.       Поставив на стойку два стаканчика кофе, младший Ли садится напротив за барный стул немного боком, чтобы блондин не попал в поле его зрения. Попутно набирая Сынмину «я задержусь», Феликс делает маленький глоток кофе — ещё горячий — и мельком поглядывает на гостя, рассматривая. Светлые блондинистые волосы, мокрые из-за снега, слегка потрепались и выглядели до безумия очаровательно и так уютно, что ему хотелось на месте рассыпаться на крупинки, потому что чувствовать с каждой пробытой вместе с ним минутой новые эмоции становилось невыносимо. Он не любит. И определённо, совсем точно, не скучал по нему. Это всё уже пройдено. Они просто знакомые.

      А Минхо сильно нервничал. Он никогда не был настолько встревожен, особенно рядом с ним, Ли Феликсом, который научил и показал что такое любовь и забота, который был синонимом и прямым значением уюта и комфорта. Феликс, его малыш, был его домом, цветущим садом, розой — абсолютно всем, и сейчас Минхо не знал куда себя деть и что сказать, а может и вовсе стоит промолчать, посидеть в такой тихой и умиротворённой атмосфере среди благоухающих цветов ещё лишнюю минуту и уже после сказать, что больше не сможет? — Я всё ещё люблю тебя, — на одном выдохе, обречённо, будто сейчас его не станет, шепнул блондин. Звучит куда ужаснее, чем «я понял каким придурком я был» и «я оставил розу, к которой был привязан душой», но Минхо больше не знает что сказать из-за метели в голове, снуюшей холод.

Я чувствую тебя с каждым приступом боли.

— А я нет, — также тихо ответил Феликс, будто смотря сквозь сидящего напротив Ли. Потому что врать вошло в привычку. Как и самому себе.       На губах застыла улыбка боли, и Феликс уверен, что он бы уже давился слезами, если бы не прошедшие годы. Может быть, спустя неделю после того, как он оставил его в холодной квартире в феврале, брюнет бы принял его, родного и измученного, но сейчас нет. Он лишь молча отворачивается от Минхо и поднимается с места, направляясь в комнату для персонала.       О белый кафель разбилась слеза обоих.

***

      Феликс медленно обводит взглядом обстановку в доме, цепляясь взглядом за до боли знакомые картины, посуду, их первую совместную фотографию после собственного «я люблю тебя, хён», сказанное на вершине горы Намсан в конце ноября двадцать первого года. В момент признания пушистые снежинки как назло градом падали с небес, из-за чего они оба не могли смотреть друг другу в глаза. Щёки были красные, холодные, а снежинки больно ударялись о них, причиняя невесомую боль. Но они тогда были неистово счастливы, продолжая лучезарно улыбаться друг другу. Тогда они сделали не только шаг навстречу друг к другу, но и побороли собственные страхи. Минхо — высоты, а Феликс — говорить всё, что чувствует и думает.       В углу комнаты стояла скрипка. Та самая, которую брюнет хранил как зеницу ока в память о бабушке. Но сам же оставил её в их квартире, сбежав в другую страну. Феликс аккуратно берёт инструмент в руки, мягко проводит по струнам, по чуть неровной поверхности и вспоминает все те холодные вечера, когда не работало отопление и они, укутавшись во все возможное, сидели на полу в комнате, крепко обнимая друг друга и пытаясь согреться от холода. В те вечера они тихо смеялись с Минхо, который желал научиться играть на скрипке также хорошо и прекрасно, как и его парень. Но у него не получалось: рука постоянно дергалась, пальцы не хотели слушаться, когда нужно было зажать определённую струну или наоборот её отпустить. В те вечера его всемогущий хён выглядел маленьким расстроенным ребёнком, у которого вновь не получилось.       «Прекрати смеяться и лучше покажи снова!», — кричал он каждый раз, смущаяясь. — Сынмин мне всё рассказал, — совсем шёпотом сказал блондин, подходя со спины к Феликсу. Ему очень сильно хотелось провести по этим пушистым вороньим волосам, которые отдают сиренью, лилиями и белой розой, а потом ниже, спускаясь между лопаток и останавливаясь на тонкой талии, чтобы после притянуть к себе и прижать сильно-сильно, не отпуская. Как раньше. — Так и знал, что никому не надо доверять, — огорчённо ответил он, беря смычок в руки и делая шаг вперёд. Они стояли непозволительно близко. — Это было верное решение, — в том же тоне продолжил старший, оставаясь на месте. — Не стоит наказывать себя больше, Феликс. Всему виной я, — пауза. Минхо набирает кислорода в лёгкие, чтобы стало легче дышать, но с каждым вздохом становится тяжелее. Ком в горле сильно давит, сердце ноет, изнывает мучительно, потому что тот, кто всегда должен был быть с ним и тот, с которым он сам должен был быть, стоит к нему спиной, крепко стискивая в руках смычок. Минхо уверен, что тот тоже беззвучно роняет слёзы на чёрное худи, висевшее мешком на его хрупких плечах. — Всё я, слышишь? Все твои слёзы, крики, страхи и кошмары — всё я. Всю боль, что ты испытывал и испытываешь, всё отчаяние и мучение — всё я, — выпалил обречённо блондин на одном дыхании. Ноги не держали. — Позволь мне… забрать хотя бы одно из всего нанесённого мной тебе. Одно, что сможет послужить началом излечения. — Поздно, — пустив смешок, сказал Феликс, поворачиваясь к старшему. Встретившись с его разбитым, полным боли взглядом, Минхо больше прежнего чувствовал себя опусташённым и убитым. Губы в многочисленных порезах застыли в кривой улыбке. — Я был последним к кому ты прикоснулся, — делая шаг вперёд. — Позволь мне стать первым к кому ты прикоснёшься. — Нет. — Если ты будешь делать это сознательно, зная, что я не причиню больше боли, то ты сможешь прикасаться к Сынмину и Хёнджину, — медленно наступая и пытаясь резко не спугнуть брюнета. — Ты вновь сможешь помогать старушкам переходить дорогу, обнимать детей и их убаюкивать. Сделай это первым, доверившись. — Нет, — наотрез отвечал Феликс, громко всхлипывая и пытаясь убежать от старшего. — Нет, нет, нет! Я не могу! — Ты всё можешь, малыш… Ты всегда был сильнее и лучше меня, помнишь?       Брюнет вертит головой в разные стороны и пытается хоть как-то заткнуть старшего, но не выходит. Всё, что он может сделать, так это громко всхлипывать с каждым шагом в его сторону, прижав ладони к ушам. — Я — твой Минхо, а ты — мой малыш Ликси. Мы живём на четвёртом этаже в тридцать восьмой квартире с перевернутой восьмёркой на двери, как знак бесконечности. Мы любим подолгу спать на изломанном матрасе в центре комнаты, накрывшись твоим любимым жёлтым пуховым одеялом, и есть на завтрак чуть подгоревшие блины из-за долгих поцелуев у плиты. Каждое восьмое ноября мы поднимаемся на гору Намсан, чтобы поймать снежинки и загадать быть вместе и в следующей жизни. Я — твой. Всегда был и буду, мой малыш.       Минхо улыбался. Пусть и через боль, но их прошлая жизнь заставляла его жить и радоваться, чувствовать себя счастливым за всё прожитое и наслаждаться этими воспоминаниями. Он больше не делает к нему шаги, запугивая, а стоит, протягивая свою ладонь, чтобы тот прикоснулся к нему.       Внутри Феликса что-то перевернулось. Он поднимает свой заплаканный взгляд и вновь видит такого теплого, родного и уютного своего Минхо. В сердце что-то щёлкает и тяжело выстроенная система рушится, позволяя когда-то разбитому мальчику, спрятавшегося за многочисленными стенами, переступить через эти руины и вложить смычок в родные руки, простраивая мост между ними. Брюнет горько плачет, содрагаясь всем телом, когда Минхо присаживается рядом и медленно ведёт подушечками пальцев к ладони младшего. В испуге сильно прикусывая губы, Феликс ещё крепче сжимает в руках инструмент, и глядя в беспокойное лицо блондина, не может сдвинуться и на миллиметр, чтобы вновь ощутить холод ладоней. Брюнет словно ребёнок зачарованно следит за каждым взмахом ресниц, за мелким подрагиванием верхней губы старшего, и чувствует себя так ужасно от мысли, что Минхо так волнуется и боится вновь сделать больно. Феликсово сердце сжимается и кровоточит. Он совсем неуверенно поднимает правую руку и тянется к впалым щекам. Нежно, совсем невесомо очерчивая линию скул, брюнет дрожит от лёгких покалываний на пальцах. Старший застывает на месте и совсем не дышит, чувствуя, как миниатюрная ладонь полностью ложится на щеку и начинает аккуратно поглаживать.       На трепещущих ресницах скапливаются слёзы.       Блондин сдавленно выдыхает, опуская руку со смычка и укладывая её поверх ладони младшего. Полными счастья глазами Минхо смотрит на своего малыша и не может сдержать слёз, которые скатываются к их сцеплённым рукам. Первым притягивает младший, чувствуя на губах солёную горечь. Феликс целует неуверенно, со страхом внутри, но так чувственно и нежно, что Минхо совсем теряется, не веря в происходящее.       И позже Феликс играет ему на скрипке. Вымотанный и весь потрёпанный, с многочисленными и долгими поцелуями на губах, он стоит напротив Минхо, как тогда, в их квартирке, в самые холодные вечера, и играет только для них двоих. Но оба чувствовали пропитанную отчаяньем атмосферу, и оттого на душе становилось ещё тяжелее. — Новая мелодия, — скорее как утверждение, чем вопрос, тихо говорит старший, глядя на возлюбленного грустными, но тёплыми глазами с самой сильной любовью на Земле. — Наша история, — шепчет Ли ободряюще, и с толикой грусти ему улыбаясь. Оба разбиты.

***

— И что было потом?       Феликс поднимает свои красные глаза на гостя и вымученно кривит губы в улыбке, пытаясь не заплакать ещё сильнее. Но когда беспокойная пара бездонных карий глаз заглядывают с надеждой на точно такие же брюнета, то не может сдержаться, с огорчением произнося: — Нам не удалось быть вместе, — чтобы в следующую секунду оказаться прижатым к не менее разбитой и сломленной версии себя. — Почему? — тихо выдаёт блондин, блуждая непонимающим взглядом по комнате, пока ладони аккуратно поглаживали по спине содрагающегося в слезах брюнета. — Я… я не смог, — сквозь всхлипы, судорожно выдыхал Феликс. — Я не смог, я сбежал, оставил его там одного, одного в кромешной темноте. Бросил, я его бросил, — тараторил он, пытаясь спрятаться в чужой кофте, будто та являлась для него спасательным кругом. — А я бы всё отдал, чтобы быть с ним вместе... — шепнул блондин, переводя взгляд на Сынмина.