Русалочка

Хосок мечтает быть айдолом. Это желание настигнет его не с самого раннего детства. Там всё по стандарту: космонавт, чтобы сдружиться с инопланетянами; хочет стать пожарным в восемь лет, когда видит на дереве отдыхающую кошку, которую почему-то срочно нужно спасти; хочет быть как мама и готовить самые вкусные печенья и торты, делая людей счастливее, потому что сладкое нравится всем и всегда, даже самым мрачным взрослым, им ещё сильнее. Но ближе к подростковому возрасту, лет в двенадцать, он ставит себе чёткую цель – стать самым известным и узнаваемым айдолом не только Кореи, но и, возможно, всего мира. Чтобы узнавали и можно даже тыкать пальцем, но только не в него и не с намерением опозорить, а в огромные плакаты на баннерах около стадионов, в экран телевизора, когда он снова берёт очередную награду как лучший артист года. Тыкать в человека пальцем с желанием, удивлением и восторгом приятно, даже если не совсем красиво. Хочет чтобы его ценили и по-настоящему уважали, оценивая труд по заслугам, поэтому особые усилия текут из него ручьём, выжимая последние силы. Айдол – всесторонне развитый человек. Он умеет петь, танцевать, а ещё может найти общий язык почти со всеми людьми, независимо от каких-то разных с ним признаков: будь-то мальчик или девочка, взрослый или ребёнок. Он может подарить любовь любому, но оказывается это не так просто. Хосок сделает это с радостью, потому что он жизни не пожалеет, чтобы осчастливить кого-то. Другие это не ценят. Для них Хосок новый повод насмешек или унижения. В седьмом классе он репетирует речь, когда до начала учебного года остаётся лишь половина от суток, просит маму показать и научить как делать самые вкусные печенья, а потом до полночи оттирает кухню будто от взрыва. Его голова кружится и тошнит сильно от недосыпа, от недоедания, но результат в виде коробки с вкусно пахнущим печеньем того стоит. Он ложится спать, ожидая от предстоящего дня только самое хорошее. Он на это рассчитывает. Но почему-то никто не оценивает этого совсем. Кто-то смотрит на него с пренебрежением, а кто-то даже не удосуживается одарить взглядом, потому что их так раздражает, их абсолютно бесит этот энергичный пацан с синдромом помоги всем и вся, не прося чего-то в ответ. Хосок такой, он без колебаний делится домашней работой, а потом когда учитель отчитывает за списывание, признаётся первым, спасая остальных. Его старания никто не оценивает, но съедают всё быстро, растаскивая печень как коршуны, смеясь над чем-то в телефонах, стоя в кругу так, что Хосок даже пробиться не может сквозь спины и не слышит даже звонка сквозь хихиканья. Ближе к старшей школе Хосок понимает, как недооценивают профессию айдола. Они измеряют свою любовь в количестве купленных карточек, альбомов, унижают друг друга, находясь по сути в одной лодке, но называют это просто здоровой конкуренцией, заведомо не зная или скорее не видя, что шанса совсем уж нет. Хосок чувствует разочарование, но сильнейший прилив сил, желая сделать эту индустрию лучше. Уроки вокала не проходят зря. Сначала он поёт в ванной, но выходит плоховато, возможно даже намного хуже. Потом мама записывает его в музыкальную школу, а после нанимает репетитора. Сказать честно, всё даётся тяжело, но первые плоды дают о себе знать, когда он выигрывает школьный конкурс, сияя от счастья и восторга, не замечая косых взглядов к себе, когда топает из школы с обычной самой бесполезной грамотой, но желанной оценкой его стараний в качестве аплодисментов. От этого чувства хочется задыхаться, когда зал кричит, разрываясь в авациях, кто-то складывает руки около рта, чтобы громче прокричать, а на осуждение в некоторых глазах ему совсем плевать. Ему вовсе его незаметно. В восемнадцать лет начинается тяжёлая жизнь: выпускные экзамены, раздумья о поступление в престижный университет, но это всё меркнет с его крохотной, но прошедшей вместе с ним половину жизни, мечтой стать певцом. Хосок крутит в руках бумагу, когда начинает петь, занимаясь уже сам, без репетитора как раньше, потому что стоит перед дверями в агентство. Сегодня вершится его судьба. Сегодня день прослушивания. В очереди жарко и неприятно много людей. Именно сейчас это не нравится. Небольшой коридор втискивал в себя много людей, пересчитать было нельзя даже. Кто-то стоял в наушниках, кто-то болтал, а Хосок смотрел в пол. Просто пялился, потому что странно было бы начать петь прямо здесь, да? В очереди впереди него ещё три человека, быстро проходят три часа. Вокруг него целый мир крутится, потому что все разные, некоторые необычайно красивые, утончённые, изящные. А Хосок просто хочет петь. — Здравствйте, — он кланяется, а голос звучит словно раскалённое стекло, о которое плавно трётся металл. Звучит необычно, но красиво. Звучит изящно и как-то ново, — Чон Хосок. Номер, — он бегло смотрит на запястье, на которое намотана бумажка с номером, проклиная себя пару раз так точно за медлительность, — Номер триста восемьдесят пять. — Покажи нам на что способен. Нет наводящих вопросов, глупых расспросов. Есть просто преследуемая цель, которая напрямую зависит с его мечтой. Страх гложет так неприятно, но не значит, что не подогревается азартом. Азартом словить удачу именно сегодня. И Хосок поёт. Поёт лучше, чем сегодня утром, но уверен, что может лучше, потому что пот не полностью застилает его лоб, а лишь крупно катится вниз по щеке, когда вена надувается от усилий. — Ладно. Это всё, что он слышит, перед тем как выйти в коридор, освобождая место другому. Наверное, более талантливому. Перед тем как отчаяние заполнит его голову полностью, его окликают. — Тебе перезвонят, будь готов. Хосок делает вид, что не нервничает слишком сильно, когда кивает головой, смотря на людей вокруг. Все чертовски на пределе, но это неважно. Потому что Хосока почти выбрали. Он медленно спускается по двери своей комнаты, когда переступает порог дома. Его глаза быстро прыгают по всему давно понятному интерьеру, хлопают, а руки дрожат в неверие, отчего он смотрит на них, боясь увидеть, что те просвечиваются. Хсоок кусает губу так сильно, что невозможно, топая ногой медленно и тихо. Чёрт! Ему перезвонят! Хосок живёт в постоянном напряжении, почти забыл об учёбе в пользу занятий танцами и пения. Его одноклассники узнали о визите в студию и относятся к нему, мягко говоря, не так как он заслуживает. Одна девушка просто ненавидит его. Через три дня ему всё же перезванивают, отчего ладони страшно потеют, а голова начинает идти кругом будто под дурью. — Здравстуйте, — он отваливает такой же почтительный поклон, как обычно, улыбаясь слегка, потому что тревожно невыносимо. Вокруг обстановка совсем не такая как раньше: здесь красивые большие декоративные цветы, которые вьются к листьям, красивые вазы, что больше впечатляют Хосока, чем всё остальное, они выглядят правда как минимум красиво, — Чон Хосок, — мужчина напротив кивает, закурив сигарету. Вероятно, это не так уж и страшно. — Чон Хосок, — виснет молчание, и Чон думает, что обязан что-то сделать, как-то ответить, поэтому кивает, немного заторможенно, — Неплохие вокальные данные и телосложение, — глаза начинают без остановки сами по себе гореть, потому что да, так и есть. Он делает всё возможное для этого. Хосок проводит часы в спортзале, с репетиторами, и всё не должно пройти зря, — Кажешься особенным. Он особенный! У Хосока гордость такая неимоверная, что не передать. Он старается как проклятый и почти не отдыхает. Его способности правда на уровне, но особенными он бы их не назвал. — Но чтобы быть точно особенным, нужно ещё много сделать. Быть единственным. — Да, конечно, я готов стараться! — мужчина кивает, Хосок далеко не знает как его зовут, но у него большие руки, которые наверняка пропахли табаком, а телосложение просто хочется назвать идеальным. Вкуса в искусстве же совсем никакого – тащит к себе всё, что блестит. — Отлично. Но мало просто стараться, Хосок-а. Это работает совсем не так. Хосок удивлённо вскинул брови вверх. А что же тогда? Он недостаточно старается? Хосок поднялся, поклонившись, когда увидел отлитую тень на полу при поднятии головы. — Извините, я могу идти? — Ты знаешь, как быть правда особенным в этом бизнесе, м? – густой дым летел прямо в лицо напротив, заходил нос и рот. — Вы не могли бы не трогать меня? — красные пятна пошли по телу, кажется, застилая его всё от волнения, от страха, когда лёгкое прикосновение сменилось настойчиво упорные дерганьем за руку и бедро в направлении к дивану, — Извините. Не подходите ко мне. Тот лишь усмехнулся, делая последнюю затяжку и откладывая тлеющую сигарету в сторону, пока Хосок пытался пробраться к двери, останавливая. Сейчас было совсем плевать на всё, сейчас главное было выбраться отсюда. Хосок почувствовал как несказанные слова непривычно дрожат в горле, а осторожность насчёт прослушивания куда-то пропала, потому что сейчас главным было просто спастись. Когда пара слов вылетели из его рта, он пытался убрать руки от себя, умоляя дрожащим голосом. — Не прикасайтесь ко мне! Я сейчас позову кого-то на помощь! Я закричу! Угрозы, кажется, совсем не тронули мужчину, который припечатал руку к открытому рту, закрывая его снизу, когда Хосок пытался укусить. Яркие глаза сузились на секунду, пока не прилетела оглушающая пощёчина. — Разве не хочешь услышать секрет, как стать лучшим в своём деле? Как нравиться людям и быть в центре внимания? Разве нет? — Хосок плакал, мыча в ладонь, запах от которой неприятно жёг нос. Он правда хотел этого? Сейчас все мечты были не важны, сейчас главное отделаться и убежать куда подальше. Лицо покраснело, когда вторая рука опустилась облапать ниже бёдра, водя пальцами. В дверь постучали и это было единственным знаком и шансом на спасение, потому что крепкая хватка дала слабину, а через секунду Хосок уже выбрался из-под тяжёлого тела, вытирая залитые щёки и смотря на сотню осколков одной из ваз. Да, она смотрелась также красиво разбитой, как и целой. Проходит пять лет, Хосок уже взрослый. Ничего не меняется: он всё такой же жизнерадостный, душа компании да и вообще ему слишком просто быть с людьми, чем без них. Без них Хосок чувствует себя отстранённо, будто жизнь проходит мимо него, толкая в глубокую яму. Хосок теперь не знает, что делать, он отучился на экономиста, но не может связать себя с этой профессией совсем. В его голове поставить на одну ступень его и эту специальность равняется смеху. Он не сможет пылиться в офисе часами, работая от звонка до звонка, гонясь за повышениями. Поэтому как бы смешно ни звучало, Хосок становится продавцом в круглосуточном магазине возле дома в своём родном Кванджу. Но он всё ещё мечтает.

***

Мин Юнги считает себя незамысловатым парнем, что в голове, то и на языке, в его случае на бумаге. Он продюсер и по совместительству айдол. В какой-то момент смыслом его жизни, если не приоритетным, так точно не самым маловажным, стал поиск дарований, не тех, кого называют талантом, а тех, кто строит себя и своё будущее непосильным трудом по сути с самого низа. Он понимает как это тяжело, как необходима поддержка в такие моменты. Помощи у Юнги никогда не было. Однажды Юнги находит такое молодое дарование. — Просто нужен эвакуатор. Да, колесо пробило. Я жду, но не думаю, что смогу долго. Телефон просто в ноль уйдёт через минут десять. На другом конце телефона кто-то беззвучно почти что говорит, потому что на часах уже два ночи. У Юнги предстоял концерт в его родном городе, непонятно как он оказался в Кванджу, по воле судьбы вероятно. Юнги смотрит на полыхающий фонарный свет, вставая с асфальта. И вот он уже не продюсер, он просто Юнги. Как на зло телефон садится слишком быстро, поэтому он заглядывает в ближайший магазин, где пусто как в заколоченной комнате без окон и дверей, просто иногда слышится шорох подержанных ламп и трель морозилок с холодильником. — Здравстуйте, — мелодично отвечает голос из-под прилавка. Новый метод продавать определённо заслуживает уважения. Юнги кивает, сам не зная почему, но понимает, что его совсем не видно и бросает что-то отзеркаленного ответа, — Чем я могу вам помочь? У продавца яркие рыжие волосы, а ещё маленькая сонная улыбка, которая наверняка, Юнги уверен, широченно тянется днём от уха до уха, перекрашенные в жёлтый ногти и самая незаметная, но красивая родинка прямо над губой. Юнги не сомневался в том, что именно у него она поселилась, Венера благословляет лишь хороших людей, верно? Отсутствующее чутьё на хороших людей сегодня его покинуло. Он встретил добряка. — Нет портативной зарядки? Или где-то можно позвонить? — глаза напротив лупят на него как на сумасшедшего. И правда, Юнги, из какого ты века? — А. Автоматов нет и тут не магазин электроники, но, — Хосок, как успевает прочесть Мин с бейджика, отряхивает руки будто от пыли или воды, залезая пальцами в карман на причудливом фартуке, наверное, форма магазина, но к вывеске совсем не подходит, — Можете с моего позвонить. Юнги благодарит, потому что много ли людей таких он знал за всю свою жизнь? — И шоколад, пожалуйста. С кокосом. Хосок кивает, пробивает, нервно дёргаясь от звука пиликанья, смотря на Юнги, на парня напротив, которого он совсем и знать не может. Смотрит так будто всё равно где-то встречал. Возможно, дежавю. — Спасибо, — через пару минут говорит Юнги, протягивая телефон обратно. — Не за что, — шепчет тихо и щёки, возможно, становятся алее на оттенок больше, чем были, — Как вас зовут? — Юнги, — отвечает, пойманный неожиданным вопросом. Но почему-то этому Хосоку хочется сказать не только о своём имени. — Не за что. Юнги. — Вам, — у Юнги длинные пальцы, а ещё имя это очень ему подходит. Это две первоначальные мысли, что крутятся в голове юлой. Он тянет, шуршит и придвигает ближе шоколад, не меняясь совсем в лице. У Хосока озадаченный вид, которого не было уже давно. — Не стоит, правда. Съешьте лучше вы, выглядите уставшим. И Мин не знает разочаровать парня, что это его повседневное состояние или расстроится самому, но почему-то ничего из этого в голову не лезет. Шоколад он всё же вручает смущённому парню, выходя за дверь, собираясь уже забыть о милом парне, о телефоне, да и машину уже забрали, но просто слышит, застывая на месте, нелепо думая вернуться назад. Он слышит одно слово, но растянутое так красиво, что хочется говорить и слушать только его в своей жизни. У Юнги определённо будут самые лучшие сны, потому что тот голос, что говорил с ним и этот мягкий тянущий и танцующий будто на лепесточках тембр совсем другое. Он уходит, крутя в голове и боясь забыть ощущения от услышанного. «Юнги-я»

***

— Расслабься немного, серьёзно, Юнги. Седьмой час вовсе без перерыва, все волнуются. Юнги не важно. Ему срочно необходимо продолжать писать, пока его не покинуло это навязчивое, но одновременно хорошее чувство вдохновения. Он будто дышать не может или наоборот задыхается. — Всем понравилась та самая песня, — ненароком добавляет Намджун, смотря на расплывающиеся ползунки на экране монитора. Юнги не шевелит ни единым мускулом на лице, просто также смотрит в одну и ту же точку. Ким вздыхает тяжело, опираясь поясницей о стол, отчего чуть не улетает с места, — Да ладно. Мог хотя бы послушать ради приличия, получилось правда классно. Твой труд не пошёл насмарку. — Радует. Единственное, что кидает Мин, зарываясь обратно в работу. Он не может остановиться. Это как наркотики, только без веществ. Намджун говорит, что всё же сбросит файл ему на почту. Юнги кивает. «Юнги-я» Он слушает песню после мучительно затяжной паузы в голове, которую он понимает по-своему. Ему не совсем нравится ритм музыки, но когда начинается песня, слова, поразившие его неожиданно, он перестаёт дышать, затаив дыхание. Сквозь некрасиво сведённой мелодии режется голос. «Юнги-я» — Где он? — яростно, запыхавшись, заваливается в студию к другу Юнги, как будто от этого зависит его жизнь. У него яркие глаза и пот выступает на лбу, потому что он успел добежать до звукозаписывающей студии, перевернул там всё и всех. — Кто, хён? Намджун почти никак не реагирует. Для Юнги это нормально. — Хосок. — Кто это? — тихо шепчет Ким, даже снимая наушники, — А, как мило. Ты дал своей музе имя. Ва, хён, конечно круто, но надо отдыхать, так и до палаты недалеко. — Нет! Тот, кто пел мою песню. Мою последнюю песню. — Ты о Чимине. Чимин всё ещё где-то здесь. Недавно был тут. Юнги не понимает, потому что это точно не Чимин. Это голос, который лишил его ночью сна. Голос, который засел в голове. И да, может, он чуточку отличается под автотюном, но сегодня с утра слон на ухо ему точно не наступал, Юнги может расслышать разницу. Юнги слышит его голос. Мин пишет песню буквально за пару часов, заставляя сердце биться сильнее и громче от количества кофеина в организме и от переизбытка чувств. В его голове неприятно гудит мелодия, которая застревает в ушах, в мозге и мыслях, никак не отлепляясь. — Мне очень нужно. Мне так нужно на это посмотреть. Правда, — его буквально вытаскивают из студии, закрывая дверь. Юнги отчаянно хлопает по стене рукой со всей дури, разбивая кулак вдребезги после нескольких таких стуков. Через пятнадцать минут он снова стоит возле знакомой двери, но за ней, кажется, пусто. Правда. Только холод гуляет из угла в угол. В лифте, наблюдая за знакомой яркой макушкой, он отказывается верить в то, что ошибается. Юнги также не может сходить с ума.

***

Юнги смотрит как по лобовому стеклу со всего размаху стучит дождь и это непривычно для весны. Мысль, преследующая его "что он тут делает?" Отпугивает еле мигающая цветная вывеска. Он стоит под дождём пару минут, промокнув до нитки, начерпав в кеды, разливая после по небольшому коридору магазина длинные капли, когда стоит около прилавка как беспризорный щенок. — Здравствуйте. Чем могу вам помочь? — его сияющая улыбка такая же чудесная, больше совсем не сонная, чарующе ослепительная. Озаряет светом этот дождь. — Зонтик. Продаёте зонтики? Юнги уверен, что нет. — К сожалению, нет, — разочарованно тянет Хосок, надувая губу, пока пальцы стучат по деревяшке, — Можете взять мой. — Вы как спасательный круг? — Можно сказать так. — Не хочу вас обделять. — Возможно, дойти вместе не такая уж и плохая идея. Моя смена скоро закончится. — Чудесно. Всё равно торопиться некуда. Тёмное небо распластывается в отражении завешенной чем-то мрачном окне, в магазине слишком слышен долбящий звук капель по крыше. — Придётся ждать часа два, — Юнги слышит звук щёлканья чайника. — Не страшно. Выбора у меня нет особого. У него есть выбор – его машина в ста метрах от магазина, которая припаркована любезно за углом. — Предлагаю кофе. Чтобы согреться.

***

Проходят два месяца, наполненные романтическими вечерами, просмотром фильмов, гуляний под дождём, встреч после работы, нежных поцелуев. — Юнги-я, — тихий шёпот на половину подавленный заглушённым стоном, который будто отражается изнутри от организма Хосока, заставляющий трепетать сердце. — Мне нужно поговорить с тобой, — отлипающаяся губа неприятно дёргается, от пустоты вокруг, — Это важно. Либо я параноик, либо схожу с ума, Хосок-а. Юнги уверен, что с ним всё в полном порядке точно, на сто процентов. Но неприятный остаток, который гложет его изнутри, чувство будто он использует Хосока в своих целях, удовлетворяя свои потребности. Он жалок. Его телефон играет приторную мелодию, которая до сих пор Юнги режет слух, пока не начнутся слова, пронзающие его душу. — Послушай, — Хосок кивает, просто потому что не замечает что-то. Он даже никогда раньше не слышал эту песню. Пока не играют слова. До этого момента Юнги правда начинает думать, что опасения по поводу сумасшествия не такие уж и плохие, но когда глаза цепляются за скрытый испуг во взгляде напротив, за трясущейся рукой, которая отбивает непонятный код по бедру, ему ничего не хочется. Хосок просто говорит: — Зачем ты включил мне это? — это похоже на хорошо отыгранную роль. — Я жду, пока ты мне всё расскажешь. И, возможно, они не настолько близки духовно вместе и время их отношений можно рассчитать буквально в уме, но ему тяжело. Потому что голос Хосока прекрасен, даже если услышать пение так и не удавалось. Он не поёт в душе или за готовкой, но даже обычная тяга гласных выдаёт тонкий голос. — Мне, — глаза резко моргают часто-часто, заставляя предательски слёзы скрыться, — Нечего сказать. Мы не за этим здесь, верно? Верно, Юнги? — Хосок перебирается к нему на колени, смотрит в глаза, видя только туман, целует шею и ключицы, больно сдерживая эмоции, которые плывут слезами наружу, — Давай же, мы не за откровением здесь! Юнги тихо сжимает талию, прижимая всем телом ближе к себе, будто соединяя их вместе, когда из глаза Хосока текут слёзы ручьём, соединяясь на шее со слезами другого человека. — Чёрт! Зачем ты это сделал? Зачем ты это сделал? — Ты думаешь, ты такой особенный, Хосок? — Но, мне так сказали. Я так много тренировался. — Твоё пение не главный критерий, — на лице мужчины горькая усмешка. Прошло пять лет, а Хосок снова повторяет свои ошибки, но разочаровывается как в первый раз. — Думаешь, кому-то будет интересно смотреть на тебя? Правда? Твоё пение никому не нужно. — Зачем ты это делаешь, Юнги? — голос предательски дрожит, также как и руки, которые крепко схватились за плечи напротив. — Есть кто-то более лучше, чем ты. Кто-то достойнее. — Хосок? — Что мне делать? Что я могу сделать? — Будь полезным кому-то. Сделай кому-то одолжение, сделай себе одолжение. — Хосок, малыш, всё хорошо. Я такой идиот, прости меня. Давай, ложись. Глаза закрылись уже давно, потому что ресницы слиплись и неприятно кололи. Дрожь постепенно отходила на второй план, пока Хосок мычал себе под нос, рассказывая невнятным голосом, что происходило. — Но если ты заберёшь мой голос, что мне останется? — Деньги. Твой голос в любом случае бесполезен. С тобой. Подари кому-то шанс и надежду. Хосок остаётся спать вместе с Юнги, который прижимается близко-близко, проклиная сотни раз себя и ебаных мудаков, которые были на пути его парня. Он сделает всё, что в его силах. Хосок не знает, чего добивается этим. Потому что его главная мечта в конечном счёте не исполняется. Никто его не видит, но все слышат, не зная, что это он. Чон получает деньги, не получая всего остального. Обычные дни, превращённые в теперь поездки до студий, запись его пения, аплодисменты теперешнего обладателя его голоса. Пак Чимин красивый, по-своему великолепный из разряда чудесные люди, вот только с голосом не повезло. Поэтому как бы больно не было, Хосок стискивает зубы, криво улыбается и продолжает петь. Хосок был беззвучным человеком, так таким и остаётся, продавая не свой голос, а гордость.