Плакальщица

  — Это был удивительный вечер. - тихо произнесла молодая девушка с лёгкой улыбкой на лице.   — Невероятный... - мечтательно ответил мужчина постарше.   

***

     Богато обставленная комната навевала воспоминания о Викторианской эпохе: в одной из стен имелся очаг с поленьями — разумеется, искусственный; длинные и плотные шторы прятали от глаз решётки на окнах, позволяя напрочь забыть об их повсеместном использовании; верхний свет был выключен, на двух стоящих по обеим сторонам от двуспальной кровати тумбочках из тёмно-красного дерева слабо светили лампы; его одежда висела в прятавшемся в тёмном углу шкафу; на высокой спинке стоящего по центру комнаты кресле, и совершенно не оставляя тени на полу, лежали сложенные в аккуратную стопочку тряпочки — её одежда.   Они лежали раздетые, но укрытые одеялом: он — на спине, и повернув голову на право, чтобы лучше видеть Плакальщицу; она — лежа на боку и подперев висок кулачком. Они лежали каждый на своей половине уже по меньшей мере пол часа: они оба знали, ЧТО будет дальше, но ни один из них не спешил делать первый шаг; мужчина и девушка просто лежали и наслаждались скрытыми от взора другого мыслями, и каждый думал о своём.   Храня улыбку, Плакальщица потянулась к дальней лампе, перегнувшись в процессе через мужчину — он непроизвольно издал едва слышный вдох в тот самый момент, когда плечо девушки, её подмышка и, наконец, обнажённая грудь проплыли над его лицом всего в каких-то паре сантиметров — всего-лишь на пару секунд, не более! А затем, перед его глазами оказалось такое родное, любимое лицо; зелёные глаза цвета волн — как же он любил их...   Плакальщица на мгновение замерла, и кратко моргнув, перевела взгляд на лампу; вновь моргнула — снова смотря в глаза мужчине... Сбоку от них послышался тихий щелчок. Теперь комнату освещала лишь одна лампа, обдавая нагую девушку со спины-и-сбоку; выражение лица Плакальщицы... Нет, не лицо — тени на лице Плакальщицы внезапно стали зловещим.   Почувствовав, что девушка начала забираться на него, усаживаясь в районе пояса и открывая ему вид на ничем не прикрытую грудь, мужчин приоткрыл рот, будучи завороженным и возбуждённым сим видом, но не издал не звука; всё еще верная своей улыбке, девушка заглянула прямо в колодец его глаз, после чего резко дёрнула рукой, а уже через секунду, улыбка сменилась смесью грусти и вины: глаза мужчины раскрылись в удивлении, а из пореза на горле полилась кровь. Свободной от металлического предмета рукой Плакальщица подхватила его голову так, словно боялась, что она может упасть даже не смотря на то, что всё это время лежала на подушке.   Он не отводил взгляда от её глаз, а Плакальщица знала почему. Рукой, что удерживала голову, она уже чувствовала ненавидимые всеми, без исключения, прорези в районе его шеи — сейчас же они казались ей самым желанным из всего, что только существовало в этом проклятом мире! Но она ждала, терпела и не шевелилась — даже не моргала! — позволяя несчастному, и ни в чём не повинному, вдовцу насладиться видом волн в последний раз. И лишь оставшись в комнате в одиночестве, Плакальщица достала из него желанную батарейку.      

  1

        Еще каких-то шестьдесят лет назад мы восхищались произведениями Бредбери и Оруэлла, поражаясь тому, с какой точностью они смогли предсказать наше мрачное будущее, а сегодня мы сами в нём живём — один в один, как в написанных ими, и многими другими, рассказах.   Произошло всё внезапно, но незаметно: две страны не смогли поделить острова, что находились на территории третьей; кто-то из обладающих властью оскорбил другого — тоже из тех, кто обладал властью (специально-ли, случайно-ли — уже и не важно); предупреждения были восприняты как призыв к действиям. А затем всё покатилось-завертелось само собой, и мир оказался внутри Спирали Смерти: чем сильнее сопротивляешься, тем сильнее увязаешь в ней. Законы менялись быстрее, чем модели телефонов; некогда крепкие союзы разбивались вдребезги подобно хрусталю, а заклятые враги неожиданно становились союзникам. Ракет было выпущено немного, но нам этого хватило на всю текущую, и десяток последующих жизней.   Мы не разрушили мир до конца: оптимисты говорят — «опомнились», пессимисты отвечают — «просто не успели», и с ухмылкой замолкают уводя взгляды. И каждый прекрасно понимает, что всё еще впереди: текущее поколение не последнее, но оно уже на финишной прямой.   Может это прозвучит иронично, но текущий мир не сильно отличается от того, каким он был в прошлом веке: то, что изначально создавалось лишь как временная мера, теперь заменило нам дыхание. Фарфоровые диски, размером чуть больше монеты, в шеях каждого из нас стали вторым сердцем: именно вторым, а не первым, ведь без них МОЖНО существовать... но не жить. Власть имеющие стали еще сильнее и могущественнее, а страх превратился в их основное оружие, которым они пользуются совершенно не стесняясь и в открытую (и довольно успешно). Стало больше запретов, а обязанностей наоборот — меньше: так проще контролировать толпу. Многие вещи обзавелись новыми именами, но суть осталась прежней: как не назови, например, оказывающую сексуальные услуги за деньги девушку — проституткой, ночной бабочкой или плакальщицей — сути это не изменит, она по прежнему останется той-кто-оказывает-сексуальные-услуги-за-деньги; вместе со сменой названий цензуре подвергся и наш язык, и начало этому было заложено задолго до начала Новой Эпохи: цензуре подвергся не язык «взрослого» мира, а «детского» — юное поколение училось читать иначе, следуя новым законам и правилам. Родители, конечно же, возмущались, мол как так, ведь подобными правилами вы убиваете всю красоту и глубину языка, уча детей читать прямо в лоб — не буквы, а ЗВУКИ! Но дальше возмущений ничего не было... а вскоре поколение, которое помнило «тот самый» язык умерло от старости, а там и Новая Эпоха началась — сложно ли было воспользоваться подобным фундаментом, и внести еще некоторые правки в родной язык, зацензурив всё неугодное? Оруэлл и тут оказался прав.       С приходом Акций Реструктуризации — чисток населения, выражаясь простым языком — пострадало множество людей, но сильнее всех досталось тем, у кого были семьи: какое-то время даже ходил не беспочвенный слух о том, что выборки были подтасованы, а все, кого уводили за Стены, были обвинены исключительно из-за того, что того захотели за Стенами. Но на тихих шёпотках всё дело и кончилось.   Эдуард К. был в числе тех, чью семью разрушили уведя одного из членов за Стены: ни он сам, ни его его жена Люси (ударение на второй слог), не знали, почему она оказалась в числе Неудобных личностей — они были теми самими незаметными людьми, которые всегда оставались где-то на заднем плане общей картины мира, служа своеобразным фоном для окружающих. Ничем не выделялись, как все ходили на работу и работали на ней, нарушали правила не сильнее любого другого добропорядочного гражданина этой прогнившей страны — они просто-мирно существовали и никому не мешали; Люси была одной из тех — к сожалению МНОГОЧИСЛЕННЫХ — людей, кого отправили за Стену действительно не заслужено, но как и с новыми названиями у старых вещей — сути это не меняло.   Каждый из супругов верил в брак на всю жизнь: они собирались доказать это миру на своём собственном примере, и прекрасно с этим справлялись на протяжении двенадцати лет. Однако в день Акции Эдуард К. узнал о себе нечто новое и страшное — он лгал: лгал не своей любимой Люси — женщине с невероятно красивым глазами цвета морских волны — нет, он обманывал сам себя в те моменты, когда говорил о любви на всю жизнь. Он узнал страшную правду о себе в тот самый миг, когда из длинной шеренги, вместе с незнакомыми ему людьми вперёд вышла и его Люси...   Я не буду описывать саму процедуру: даже не содержащая жестокого насилия, она очень неприятная для чтения и тяжёлая для восприятия, если начать углубляться во все детали. Эдуард К. в тот день был не единственным, кого разделили с любимым человеком, но он был одним из тех немногих, кто не бросился в след, пытаясь остановить, или хотя бы оспорить, происходящее: он глядел в спину своей жене, хотел было дёрнуться вперёд, но не смог — стоял на шевелясь, так, будто это был совершенно чужой ему человек. Сделав еще два шага, Люси не смогла удержаться, и всё же обернулась чтобы встретиться с любимым последним взглядом: её глаза были влажными, но она не плакала, стараясь оставаться сильной до самого конца — так долго, как только сможет! Но поймав его взгляд она не сдержалась и заплакала, и лишь случайность удержала её от того, чтобы не вернуться назад к шеренге, и не обнять любимого — сбоку от неё упало тело того, кто-не-смог-сдержаться, и именно это короткое, но огромное событие остановило её.   Они смотрели друг на друга всего несколько секунд, но для него они казались вечностью; в тот день, в то невероятно затяжное мгновение, он прочитал на её лице: «отпусти. Не беги за мной. Отпусти и живи сам». Ошибки быть не могло: он слишком сильно её любил, слишком хорошо знал чтобы не прочитать этого! И она знала, что он её понял... вот только она не знала, что он и не собирался бежать за ней.      Эдуард действительно верил в брак на всю жизнь, и что куда более важно — в ЛЮБОВЬ в одного человека на всю жизнь. В день Акции он подвёл свою любимую — он знал это, он не отрицал этого: он попытается стать сильнее, хоть как-то исправить допущенную им ошибку — всё что угодно, лишь не дать их любви друг к другу разрушить! Но как можно это сделать, если Люси уже погибла? Эдуард этого не знал.      «Я продолжу жить и получать от жизни удовольствие — не ради себя, а ради нас; я не хочу, чтобы ты грустила видя и зная, что я сдался после твоего ухода. Я уверен, что это верно решение... Нет, я ЗНАЮ, что это верное решение!». - к такому выводу пришёл в итоге несчастный.      Проживший счастливую жизнь в двенадцатилетнем браке вдовец не верил в существование загробного мира, не верил ни в жизнь после смерти, ни в реинкарнацию: «люди умирать — это заложено природой, иногда от старости, иногда несколько раньше. Мозг погибает, а вместе с ним погибает и сам человек — его личность и суть, никаких призраков или душ нет: если бы они были, наука бы уже давным давно смогла это обнаружить», - примерно так он и рассуждал. Но не смотря на подобную жизненную позицию, Эдуард принял для себя решение больше не жениться и не вступать в контакты с другими женщинами — быть верным навсегда ушедшей Люси.   Жить одному было тяжело, но несколько проще, чем он думал раньше: ему хотелось верить, что причиной тому стало его данное самому себе обещание не унывать и продолжать жить счастливо. Второе же обещание — не вступать в новый брак — он сдержал, покинув этот мир холостым и одиноким. А вот с третьим, и последним, обещанием вышло немного иначе: Эдуард всегда был верен своей жене, но среди его друзей имелось немало и женщин. Проблем это никогда не создавало: Люси ему безоговорочно верила — ведь без доверия не может быть и любви — сам же супруг даже не видел ПОЧЕМУ это может создать какие-то проблемы; для Эдуарда не было особой разницы, какого пола являются его друзья. Что же касается плакальщиц, то их мужчина предпочитал как бы игнорировать: он не испытывал к ним неприязни или отвращения, принимал их роль в обществе и в мире — в целом, и даже симпатизировал в какой-то мере; пока он находился в потоке Жизни, любуясь зелёными волнами, он их совершенно не замечал — они были ему не нужны. Но Люси покинула мужчину, пусть и не по своей воле; Эдуард остался совсем один.   Впервые о сексе вдовец подумал лишь спустя пол года — не раньше: это был зов организма, а ни души (или «личности», в случае человека, который не верит в душу — как в таковую). Прекрасно понимая, что он — уже взрослый человек, и что у него, как и любого существа на Земле, есть определённые потребности, Эдуард взял себя в руки и решил проблемы самым простым и доступным способом: на первый раз этого вполне хватило. Но с каждым последующим разом процесс приносил всё меньше и меньше удовлетворения: о каком-либо удовольствии и говорить нет смысла — это была лишь потребность организма, не более. Когда же для того, чтобы заткнуть свой организм, ему пришлось повторить процесс аж три раза подряд, он признал поражения, согласившись с тем, что подобная, казалось бы — совсем обыденная, ситуация намного серьёзнее, чем он думал.      Найти плакальщицу на ночь было невероятно легко: с началом Новой Эпохи их узаконили, превратив в одну из самых престижных, и желанных работ для женской половины населения. Конечно, всё еще оставались верные прошлым временам люди, которые с презрением относились к легализованной сексуальной отрасли, но их возмущённые голоса не могли услышать даже они сами — настолько сильно разрослась эта отрасль.   В Старом Мире была хорошая фраза: «поддерживайте малый бизнес». Эдуард верил, что прислушивайся к ней люди почаще, и мир мог бы быть немно-о-го другим; ни о чём конкретно не думая, вдовец шагал по вечерней, но всё еще светлой и безлюдной улочке, небрежным взглядом разглядывая многочисленные узкие проходы между трёхэтажными зданиями. Мужчина направлялся в Театр — очередное новое старое слово, которое не меняет изначальной сути: вдовец двигался к борделю уже знакомой ему дорогой. Он старался лишний раз не ходить этой улицей, посещая Театр как можно реже: билеты он брал умеренно дорогие, на одно из самых лучших мест, но предпочитал классику; вёл он себя невероятно сдержанно и прилично, за игрой актёров наблюдал с должным уважением и вниманием, но проникался к ним чувствами исключительно на время самого представления, о котором, тем не менее, забывал едва только покинув Театр и не успев преодолеть и половину пути до дома.   Но на этот раз до Театра он так и не дошёл — его внимание привлекло уличное представление: лишённое всяких декораций, в нём участвовало двое, и лишь одна была звездой сцены. В тени одного из домов, в стороне от посторонних глаз — оно было отталкивающем: топорное и непривлекательное, без создающих атмосферу декораций и с примитивным сюжетом, который и представлением то толком не назовёшь — так, простой монолог и никаких диких скачек по сцене. Но то, как девушка произносила свои реплики... Она вжилась в роль настолько легко и естественно, будто и вовсе не играла, а просто была сама собой; казалась, что она была рождена ради одного единственного монолога — того, что происходил сейчас прямо на его глазах... И как выяснится чуть позже, подобный вывод оказался недалёк от истины: девушка действительно была создана для этой роли, была рождена для выступлений... была зачата во время одного из них! Всю свою жизнь она провела в Театре: в нём она появилась, росла и училась, а позже и сама стала выступать — он стал ей родным домом, в который хотелось возвращаться вновь и вновь.      В тот день вдовец не дошёл до борделя, засмотревшись на работающую прямо на улице плакальщицу: внимание его привлек сам процесс; удержало же его внимание то мастерство и страсть, с которой девушка подошла к своим обязанностям. Но главной причиной, почему Эдуард так и не достиг пункта назначения стала сама плакальщица: в какой-то момент своей работы, она взглянула на него-стоящего по другую сторону улицы — да, она его заметила! — и уже дальше она продолжала ублажать не только стоящего-спиной-к-стене, и к самому Эдуарду, клиента, но и неизвестного ей зрителя, который застыл посреди тротуара и откровенно пялился на делающую прямо на улице минет девушку – на неё саму; одного она ублажала физически, тогда как другому она дарила волшебное, незабываемое зрелище. И она даже не представляла, насколько волшебным оно было.   Сидящая на корточках и с разведёнными в сторону ногами молодая плакальщица была словно родная сестра-близнец Люси: не верящий в переселение душ, в призраков и реинкарнацию, вдовец даже не сразу понял, на ЧТО именно он смотрит — поначалу подумал, что его просто привлёк сам факт того, что девка отсасывает мужику днём посреди улицу, пусть и в тени. Но через секунду-другую, а можете через десять или даже через сто, мужчина увидел перед собой свою навсегда-ушедшую жену, и его охватил страх. Ужас нереальности; невозможность подобного совпадения воевала со всеми жизненными принципа Эдуарда К. — ВОТ что разрывало его изнутри! Она! Это была она — его Люси. ЕГО Люси! Но как это было возможно, он же сами видел, как она ушла за Стену?!   Эдуард К. простоял на улице дольше, чем парень со спущенными штанами возле стены: последний уже скрылся из виду, а плакальщица приводила себя и свою одежду в порядок не сводя взгляда с наблюдателя — тот смотрел в её глаза цвета волн, и не мог сдержать слёз; перед ним стояла точная копия его жены — чуть моложе, да, но копия. Нет, не копия, а зеркальное изображение: вроде всё в точности, как у оригинала, но глядя на него, внутри разрастается чувство... некоторой фальши — как будто-то что-то не так. Ты продолжаешь смотреть-и-всматриваться в отражение, пытаешься разгадать загадку — где же скрывается обман? В чём заключён трюк?! Но не видишь.   Плакальщица достала из пакета бутылку с водой и начала пить из горла, по прежнему не разрывая зрительного контакта; набрала полный рот — щеки раздулись — прополоскала рот, сплюнула прямо на земли, на короткий миг отведя взгляд, затем повторила процедуру еще несколько раз; вылила немного воды на ладонь, по прежнему глядя на стоящего посреди улицы мужчину, который был заметно старше неё, и сполоснула лицо; тряхнула рукой пару раз в попытке высушить её, провела по лицу ладонью, убирая остатки капель; не глядя бросила опустошённую на половину бутылку прямо в стоящий на земле пакет (попасть попала, но пакет упал), и направилась прямо к таинственному зрителю. Поравнявшись, она задала лишь один вопрос, и голос её звучал точь-в-точь как у Люси: «что-то же ты увидел во мне такого особенного?».      

2

        Как звали Плакальщицу на самом деле Эдуард К. не знал: он не рискнул спрашивать, боясь услышать имя из четырёх букв, а сама она предпочитала чтобы её звали просто — Плакальщица.      — Оно позволяет людям понять, кто я есть на самом деле: это большая редкость — иметь имя, которое соответствует внутреннему миру человека. - ответила она сидя уже у него на кухне. - Оно мне подходит. И нравится: красивое, звучное и несколько мелодичное — даже не смотря на шипящую; и по своему грустное. Эмоционально, и-..   — ...сильное имя. - закончил за неё мысль Эдуард К.   — Верно: сильное. - кивнула та.      И ни один из них не вспомнил о том, что быть плакальщицей в Новой Эпохе было невероятно престижно, и что каждая девушка в этом мире как минимум предпринимала попытки следовать этому пути: они оба жили в прошлом, и каждый в своём собственном, но так или иначе — связанным со Старым Миром.   Они сидели на кухне и просто разговаривали: темы были самые разнообразные, и по большей части пустые и бессмысленные, но их это, казалось, совсем не волновало. За несколько часов проведенных за столом с Плакальщицей, он убедился в том, что девушка перед ним не является духом-с-того-света — остатками его Люси: это был совершенно другой человек, лишь внешностью, движениями и даже голосом похожий на его жену как две капли воды; Плакальщица каждую минуту напоминала о Люси, но она ею не была, и это делало Эдуарда К. невероятно счастливым, а всплывающие в памяти воспоминания — насыщеннее и вкуснее.   Девушка в свою очередь тоже получала удовольствие от столь неожиданной компании на вечер: рассказ мужчины — который по возрасту вполне годился ей в отцы — о скрывшейся за Стенами жене неожиданно увлёк её. Самые обычные и повседневные детали и события их совместной жизни Эдуард К. преподносил с таким чувством и любовью, что не проникнуться было просто нереально! А тот факт, что сама Плакальщица является копией его Люси, делал истории более загадочными и манящими, а временами ещё и пикантными и возбуждающими... И сегодня ночью семейная пара, прожившая двенадцать лет вместе, и взяв небольшую передышку чуть больше чем на год, наконец-то вновь займётся любовью: дикой и страстной — и это знал каждый из присутствующих на кухне. А вот о том, что она захочет его убить, Плакальщица пока еще не знала...   Он зашёл в свою комнату первый, давая тем самым своей Люси... то есть, конечно же — Плакальщице, время привести себя в порядок, чем та и воспользовалась, однако разделась до гола, и оставила вещи, она прямо в комнате — мужчина деликатно отвернулся и принялся с интересом разглядывать только-только запахнутые шторы. Когда же Плакальщица выходила из ванной, он уже ждал её в кровати, и с задумчивым лицом любовался её телом, словно изучая.      «Моя Люси...». - мелькало в его голове, но и только.      Нагая Плакальщица прошаркала босыми ногами по ворсистому ковру, нарочно застревая-и-тормозя в нём каждым шагом наслаждаясь приятными ощущениями; соски на средней по размерам груди мгновенно поднялись, что не ускользнуло от взгляда мужчины, который перевернулся слегка на бок. Девушка скромно улыбнулась и залезла под одеяло, прикрыв им себя и пряча обнажённую грудь — само собой, лишь на время.   Он неумело пошутил — она дипломатично улыбнулась, и лишь уведённым в бок взглядом подсказала мужчине о его промахе: он мигом всё понял и мастерски реабилитировался новой шуткой, и наградой ему был искренний, но тихий смех.      «Прямо как у Люси....». - промелькнула следующая за реакцией девушки мысль в его голове.      Она о чём-то спросила, а он ей ответил: честно и искренне, развёрнуто и не скупясь на детали. Она слушала его храня тихую улыбку, ловя каждое слово. Он перевернулся на спину, и продолжил отвечать уже разглядывая потолок — Эдуард К. принялся предаваться воспоминаниям; девушка, к которой он, сам того не заметив, обратился именем «Люси», вслушивалась с неподдельным и искренним любопытством, мысленно рисуя яркие и красочные эпизоды из чужой жизни... Из той жизни, которой у неё никогда не было... Той жизни, которая могла быть её собственной — ей не повезло лишь са-а-а-мую малость: она могла быть ТОЙ САМОЙ Люси. Могла — ей просто не повезло.   Он замолчал, повернул голову в бок и стал разглядывать её глаза — она уже знала о волнах, и потому ответила на его взгляд: не отводя взора, Плакальщица повернулась набок, вытянула руку, и подперев кулачком висок и заняв удобную позу, не произнося ни слова, начала игру в «гляделки».      Эдуард К. думал о Люси: и о той, что за Стеной, и о лежачей совершенно голой в его кровати; он думал о том, какой он лжец и лицемер — он всерьёз задумывался о том, чтобы нарушить данное самому себе обещание. Не одно, а все разом — с ней. Он хотел нарушить каждое из них с Плакальщицей.   Плакальщица думала о том, как прекрасна была жизнь этого человека с неизвестной ей женщиной; она думала о том, как ненавидит этот мир, эту проклятую Новую Эпоху! Ненавидит её правительство, её законы, и эти чертовы батарейки! Она просто хотела быть счастливой — по настоящему счастливой... быть такой, каким был Эдуард.      Пряча за улыбкой боль, Плакальщица потянулась к стоящий у противоположного края кровати лампе, перегнувшись в процессе через человека, который хотел звать её Люси. Тот непроизвольно издал тихий вдох, и мгновенно возбудился едва только плечо девушки, её подмышка и, наконец, обнажённа грудь проплыли над его лицом — так близко, что стоящим соском она могла коснуться его губ: она даже подумала о том, чтобы позволить ему это...   Но в этот самый момент она встретилась с ним взглядом, и что-то внутри неё лопнуло: что-то важное и дорогое для неё, что-то очень слабое и хрупкое — как будто тоненькая стеклянная вазочка или даже трубочка; выдутый мастером стеклянный цветочек словно упал на бетонный пол; она целое мгновение смотрела в его глаза, видя в них то, чего не видела никогда ранее — ни разу за всю свою жизнь.   Плакальщица на мгновение замерла, и кратко моргнув, перевела взгляд на лампу, чуть ниже неё: на столе рядом с лампой лежали серебряные ножницы; она вновь моргнула, переведя взгляд на лежачего под ней человека за то время, пока были опущены веки.      «Я могла быть твоей Люси. Могла быть так же счастлива, как и ты». - промелькнуло в её голове; Она нажала на кнопку, и подтягивая к себе руку, на обратном пути мягко и беззвучно подхватила ножницы.      Теперь комнату освещала лишь одна из ламп, обдавая нагую Плакальщицу со спины-и-сбоку; тени на её лице зловеще исказились, давая ослеплённому счастьем мужчине последний шанс на спасение... Но Театр был для Плакальщицы всей жизнью: она в нём родилась, она в нём росла, училась и играла — она в нём жила. Кому, как не ей знать, как отвлечь публику?   Плакальщица перекинула правую ногу, усевшись прямиком на член, пусть и не приняв его в себя: немного сдвинула тазом и бёдрами, позволив мужчине почувствовать и ЕЁ тело с той же точностью, с какой она чувствовала его; кратко вздохнув и набрав воздух в лёгкие — тем самым расширив их — она слегка выгнула спину, а её грудь послушно подалась вперёд, вызвав ожидаемую реакцию у лежащего снизу мужчины. Подарив счастливому несчастному последний шум волн и заглянув прямо в колодец его глаз, Плакальщица полоснула его по горлу раскрытымисеребряными ножницами.      «Всё дело в этом дурацком фарфоровом диске в наших головах». - с грустью думала она, глядя в расширяющиеся от удивления глаза, и свободной рукой ища на чужой шее заветные прорези. - «Мне, видимо, достался бракованный. Но это не твоя вина...».      Плакальщица не отрывала взгляда: она смотрела в них не моргая и словно извиняясь; Эдуард К. смотрел в глаза Люси, которые принадлежали совсем не ей, и в самый-самый последний момент, за мгновение до, он получил ответ на вопрос, которым никогда не задавался: «Нет, после смерти жизни нет. Реинкарнации и переселения душ не существует, а девушка перед тобой — это просто случайное совпадение, но не более».   Увидев, что во взгляде пропала искра, Плакальщица прикрыла глаза и вынула чужой диск: белый, матовый и немного прозрачный, он напоминал собой скопление трубочек и колбочек. Немного был похож на цепочку ДНК или на аквариумные игрушки выдутые из стекла — те самые, к которым страшно прикоснуться: а вдруг сломаются прямо в руках? А еще, каждая из трубочек была похожа на то, что лопнуло внутри неё со стеклянным звоном, будь оно чуть побольше размером; эти многочисленные трубочки-колбочки были так тесно расположен друг к другу, что становились одним единым предметом — диском.   Несколько минут девушка разглядывала технологическое чудо, думая о тех событиях, которые стали причиной возникновения этого диска на свет. Затем резко подняла руку к своей шее, сдёрнула защитную пломбу открывая небольшой отсек — по её спине потекла тоненькая струйка; сделала глубокий вдох, и стараясь не думать ни о чём, впервые прикоснулась к своему собственному диску-батарейке, намереваясь его вырвать из себя так же легко и быстро, как сделала это несколькими минутами ранее... но не смогла, так и застыв с поднятой рукой.   Она чувствовала немного шершавую поверхность, чувствовала искусственно созданный разъём в который и вставлялся диск, но выдернуть свой собственный она боялась — страшно, мать его! Струйка крови тем временем доползла до поясницы, спускаясь в углубление.   Ей надо было принять решение: либо провести замену, либо оставить всё, как было... и тогда выходит, что она убила другого человека напрасно...      Закусив губу, девушка опустошила голову, закинув все мысли как можно дальше, и крепко ухватившись за диск, резко дёрнула рукой — тот вышел на удивление легко и беспрепятственно, а в голове послышался лёгкий щелчок (она услышала его так же чётко, как каждый человек слышит пережёвывания пищи в своём собственном рту). Теперь Плакальщица сидела на кровати держа сразу два диска — по одному в каждой руке: ни внешне, ни внутренне никаких изменений она не чувствовала. Однако рисковать она не собиралась, и потому тут же принялась вставлять в себя новую батарейку — занял процесс ровно две секунды, а окончился аналогичным щелчком: если замена и прошла неудачна, то узнать об этом девушка не имела никакой возможности; прикрыв крышечку на шее, она оторвала от простыни пару полос, и повязала их вокруг шеи — на первое время сойдёт.   Следующий час Плакальщица провела в неспешной подготовки к уходу, сконцентрировавшись преимущественно на своём внешнем виде: медики Новой Эпохи предусмотрели возможные проблемы при замене столь важного элемента в организме каждого человека, и потому кармашек для батарейки был изолирован от тела — иными словами, проблем с потерей крови не возникнет. Однако, это не означало, что крови не будет совершенно: она будет течь, не очень долго, но будет. Её будет не очень много, но достаточно для того, чтобы испачкать не только собственную одежду, но и окружение: именно этим Плакальщица и занималась — кровью и всем тем, что уже успела испачкать. На счёт мёртвого тела она не переживала от слова совсем: нельзя сказать, что у неё и имелась лицензия на убийства и надёжная «крыша» на все случаи жизни — нет. Вместо этого у Плакальщицы был билетик на один звонок Мистеру Вульфу (прим. отсылка на персонажа из Криминального чтива). Подобные билетики могли вытащить человека даже из самых невероятных неприятностей, и потому были бо-о-ольшой редкостью. К счастью, она обладала одним таким: тратить его на избавления связанных с одним мёртвым телом ситуацию — не самое разумное применение, с учётом того, от каких проблем мог спасти подобный билетик в теории.... Однако, девушка рассудила, что с этого дня её жизнь изменится к лучшему, и что то счастье, которое она видела в глазах Эдуарда, теперь будет следовать за ней: билетик ей больше никогда не понадобится...   ...вот только карма — сука.      Плакальщица не успела пробыть на ночной улице и пяти минут, как её окликнули со спины, а оглянувшись, она увидела компанию трёх молодых парней: приличные на вид, трезвые и приветливо улыбающиеся. Один из них ускорил шаг, спеша на встречу Плакальщице — та двинулась навстречу ему: он её узнал, а она его нет. Оказалась, что он не раз посещал её в одном из Театров, и это вполне объясняло, почему он её запомнил — было за что помнить. Молодой человек спросил, не согласиться ли она на внеплановое выступление — для всех троих. Плакальщица отказалась, извинившись, что выступать перед большой толпой она не умеет, и что вообще-то она привыкла к женской аудитории: проще найти общий язык, да и в целом комфортнее; мужчин у неё, скорее, в порядке исключения: когда возникает необходимость подменить кого-то, например.   Градус напряжения повысился; молодой человек спросил, откуда у неё, в таком случае подобные навыки: такое вытворить случайно не получится ни у кого — множество бессонных ночей, проведённых за репетированием ролей на лицо. Плакальщица дипломатично ответила, что подобные ей просто обязаны уметь вживаться в любую роль, если того требует ситуация. Один из приятелей говорящего до этого момента молодого человека резонно заметил, что текущая ситуация ТРЕБУЕТ того, чтобы она вжилась в непривычную для неё роль; тот, что говорил первым, выкинул руку в сторону, создав некоторое подобие барьера между вторым парнем и девушкой, и улыбнулся — на лицах его друзей улыбки почти не читались; напряжение было практически осязаемым. Всё зависело от следующей реплики Плакальщицы. Но сымпровизировать она не смогла, а карма — сука.   «Резонный» ударил её в живот кулаком, и это послужило сигнал для остальных. Молчавший-из-троицы был верен своему девизу «молчание — золото»: в два шага он оказался позади девушки, и широкой ладонью закрыл ей рот, одновременно с этим притягивая её к себе и удерживая. Тот-что-начал-разговор на секунду заколебался, но дёрнулся помогать Резонному удерживать брыкающуюся и сопротивляющуюся жертву. Потребовалась четверть минуты, чтобы трое парней оттащили Плакальщицу прочь с улицы в глубины переулка; женский крик не прервал ночной воздух — вскрикнуть она так и не успела; ни в одном окне не было никого, кто бы мог стать невольным свидетелем предстоящего изнасилования — все давно спали...   На избавления девушки от одежды у троицы ушло времени даже меньше чем на то, чтобы её скрутить и скрыть с глаз потенциальных прохожих. Первым трахать Плакальщицу принялся тот же, кто и ударил её в живот: пока Молчаливый стоял прижавшись спиной к стене и удерживал девушку сзади, и прикрывая ей рот, чтобы не позвала на помощь, Резонный пристроился спереди и занимался делом; Главный стоял сбоку, подрачиваал член и мял её грудь, однако заметив, что сопротивляться и вырываться она стала активнее — второй рукой Молчаливый начал подготавливать её попку на будущее — он крепко и с силой схватил девушку за одну грудь, насколько мог впиваясь всеми пальцами, и резко потянул ту в низ (девушка завопила в чужую ладонь от боли).   Сопротивлялась Плакальщица лишь первые три или четыре минуты, после чего сдалась и даже не пыталась кричать, лишь поскуливала от боли, чем только ухудшала своё критическое положение: слыша её очередной стон или скулёж, парни возбуждались еще сильнее, становясь похожими на обезумевших...      Она неоднократно благодарила мир за то, что родилась девочкой, считая, что женское тело является куда более гармоничным и аккуратным с точки зрения природы, чем мужское: сама идея «принимать» что-либо вовнутрь себя ей казалось куда органичнее, правильнее и законченнее, чем мысль «вставить» что-либо в кого-то другого — именно этим и объяснялся тот факт, что работала Плакальщица и с мужчинами, и с женщинами, но привлекали её именно вторые: она просто тянулась к тому, что по её мнению выглядит более гармоничным и правильным — к женщинам; но в то же время акт «принятия» в себя ТОЖЕ являлся по её мнению гармоничным, логичным и тоже правильным — поэтому она обслуживала И мужчин, принимая в себя их члены, получая и физическое удовольствие, и удовлетворение еще и от того, что ОНА САМА является частью Правильно-и-гармоничного процесса.      ...Но в эту ночь, лёжа посреди тёмного и грязного переулка, и принимая в так органично и удобно продуманные самой природой дырки один член за другим, Плакальщица не чувствовала себя частью гармоничного процесса: она принимала их в себя вновь и вновь, и ей было больно — ей! плакальщице, которая всю свою жизнь посвятила обслуживанию других людей и удовлетворению их сексуальных потребностей! Ей было больно, и противно.   Когда же её трахали уже в оба отверстия разом, она молилась о том, что бы отключаться и ничего не чувствовать, но этого не происходило, и она продолжала быть частью совершено неправильного, и ничуть не гармоничного процесса, защиту против которого природа не предусмотрела. Когда спустя двадцать минут непрекращающегося разрывания Плакальщицы в два ствола, та открыла рот в мольбах о том, чтобы парни остановились... его тут же заткнули: в тот самый миг, когда «правильное-и-законченное» создание природы наконец приняло в себя третий член, заткнув последнюю из доступных дырок, в Хаосе воцарился Порядок; застрявшие в горле слова были затолкнуты вглубь, а Плакальщица окончательно сдалась, признав несовершенство и уязвимость той оболочки, которой она всегда восхищалась.   Сознание она потеряла лишь через сорок минут, а обрело покой усталое тело когда уже было совсем светло: Плакальщицу насиловали без остановок на протяжении восьми часов. Сможет ли всесильный билетик исправить подобное?..      

3

        В тот день она вновь задержалась на работе, а домой возвращалась уже по опустевшим улочкам. Виктория Х. пусть и была женщиной, но ночных нападений — да и любых других, если уж на то пошло — не боялась: достаточно было громко произнести, что она из Департамента, и любая шпана, вор или насильник сам начнёт её боятся. Конечно, слова о том, что ты из Департамента еще не гарантируют, что это на самом деле так... но проверять ценой своей шкуры? Нет, на такое в Новой Эпохе способны были очень немногие, и навряд ли кто-то из них станет приставать к одинокой женщине хоть с какой-либо целью.   Виктория Х. знала о том, какой эффект вызывает упоминание её места работы, и частенько этим пользовалась, однако какого-то удовольствия или морального удовлетворения она в такие моменты не получала: она знала, что подобное поведение — неизбежно, и неважно, КТО окажется на её месте и с каким моральным компасом. Это было неизбежно, и люди ничего не могли с этим поделать.      Виктория была историком. По крайней мере, она считала себя таковым: еще до того, как она научилась читать слова целиком, Виктория интересовалась прошлым человеческой цивилизации; родители девочки, видя искреннее любопытство и увлечённость, поощряли её порыв по мере своих сил. Она не изучала историю с точки зрения дат, имён и родословных — она смотрели как бы сквозь них, на то, что стояло за ними. Виктория наблюдала за событиями, ведь именно они и составляют, по её мнению, историю: неважно кто, когда и что завоевал, и какие были потери — нет, конечно, это было важно, и даже очень! Но лишь с точки зрения произошедших событий: текущих, им предшествующих и всех последующих. А числа... Числа в истории мира слишком пустые и сильно искажённые — в угоду тем или иным людям, просто потому что «так удобнее». Само собой, подобно числам статистики, можно было подменить, добавить или вообще стереть целые события — всё возможно в нашем мире. Но провернуть подобное с событиями намного труднее, чем с обычными числами.   Еще только участь в средней школе, Виктория неожиданно для самой себя обнаружила, что человеческая цивилизация словно стоит на месте, а события повторяют друг друга подобно циклам: детали меняются, но суть всегда остаётся, и работает это на глобальном — мировом — уровне. Она обращалась к учителям с вопросами, но ответы всегда казались ей «мутными»: вроде звучит логично, но в то же время чувства того, что вопрос можно закрывать как «решённый» у неё не возникало. Лишь спустя годы она поняла истинную причину, которая, как оказалась, заключалась в самом вопросе.   Виктория-из-Департамента прекрасно понимала, что происходит с миром, к чему ведут новые законы и санкции, ради чего повсеместно вводится и ужесточается цензура — и что за этим последует: она всё это уже видела не один десяток раз в прошлом — в прошлом человеческого рода. Абсолютно то же самое, один в один — меняется лишь цвет фантика, да слова на нём. Именно из-за этого понимания Виктория не сильно волновалось о том, что происходит вокруг, во времена Новой Эпохи: она равнодушно относилась буквально ко всему, что попадало под определение «наше общество» — человеческая жизнь слишком коротка, чтобы суметь разорвать цикл самостоятельно и за один заход. А иначе это не осуществить: очередная волна смоет абсолютно всё еще до того, как вырастет новый урожай; наступит новый цикл и всё придётся начинать с нуля. Бессмысленно. Она приняла свою роль в обществе, и в мире в целом; пассивно плыла в течении истории, прекрасна осознавая, КУДА она плывёт, пусть и не видя ни конечной цели, ни даже следующего поворота — её это не волновало. Но не смотря на несколько пессимистичное мышление, Виктория не собиралась спускать свою жизнь в унитаз.   Она посвятила свою жизнь творчеству и самой себе: семьи у неё не было, жила она одна, а всё свободное время проводила за каким-нибудь искусством. Что любопытно: перепробовав за три — почти четыре — десятка лет уйму занятий, она так и не преуспела ни в одном из них. Фотографии, поэзия, вышивание, моделирование, реконструкция — на одно только составление тезисного списка уйдёт добрых пол часа; однако неудачи и провалы в начинаниях никогда не омрачали её настроения, и как будто даже наоборот — раззадоривали её, заставляя пробовать всё новое и новое! Временами, она бросала попытки буквально после первых трёх-четырёх неудач, но такое случалось редко. Сами занятия носили беспорядочный и несколько хаотичный характер, но подходила она к ним всегда с закатанными руками; последние месяцы она сконцентрировалась на скульптурах. Первые попытки были на крупных — не меньше квадратного метра — ледяных глыбах: для разового развлечения они подошли прекрасно, а вот с постоянной практикой возникали определённые трудности. Виктория ничего не имела против связанных с её увлечениями трудностей, но всё равно искала способы обойти их, прежде чем приступать к решению — так и вышло, что женщина приобретала набор инструментов для работы по камню, а на её балконе периодически слышался то постукивания молоточка, то шум моторчика — и оседающие на сушащееся бельё соседей облака пыли... Но и это занятие будет отложено в сторону.      В тот день она вновь задержалась на работе, а домой возвращалась уже по опустевшим улочкам. Шедшая ей на встречу тройка молодых парней веселилась и даже не замечала её присутствия.      — На вашем месте, я бы вела себя скромнее.      Смех стих, парни замерли на места, тогда как произнёсшая властным тоном женщина продолжала идти уже ИМ на встречу; один из тройки дипломатично, но с некоторой долей возмущения поинтересовался, что она хотела этим сказать — услышав в ответ из какого именно она департамента, все трое кратко кивнули и молча перешли на другую сторону улицу, что и позволит Плакальщице, всего через какую-то минуту, встретить своих будущих насильников, ведь теперь они шли по той же стороне, что и она...      ...      Утренняя пробежка Виктории Х. закончилась так толком и не начавшись, а увиденное заставило женщину не только остановится, но и раскрыть рот от нереальности развернувшейся картины: по совершенно пустой и безлюдной улице — большинство всё еще спали в своей единственный выходной на неделе — шло Нечто.   Очевидно, что это был человек, девушка, если говорить точнее. Но то, как она выглядела, вызывало настоящий ужас: она выбралась из подворотни примерно в восемнадцати метрах впереди — именно что ВЫБРАЛАСЬ — она не шла, не ползла, а выбиралась из-за угла; невысокая, сейчас она была ростом с школьницу начальных классов — сильно сгибаясь и в районе живота, и в районе таза, и в районе колен, она напоминала зомби из мало бюджетного фильма, в котором 99% населения вымерло из-за очередной утечки; она была совершенна голая, без единого кусочка одежды или ткани на теле, а изначальный цвет её светлой кожи можно было определить лишь по нескольким островкам среди безграничного океана грязи и пыли, синяков, ссадин и крови, и, без сомнения, засохшей спермы, которая хотя бы чуть-чуть, но присутствовала буквально на каждой части её тела; длинные тёмные волосы представляли собой натуральную кашу, свисая на лицо, плечи и грудь — в них тоже отчетливо виднелись следы спермы, и даже больше, чем на остальном теле; грудь девушки, если продолжать сравнение с океаном, походила на серые торчащие из воды рифы, потопившие не один десяток судов, а потому обдолбанные, и совершенно неправильной формы — сейчас же на них имелся еще и обильный слой, указывающий на сильную активность птиц в данных водах. Лёгкий, едва-едва заметный моросящий дождь не был способен смыть с девушки следы ночных событий; жалкие и бессмысленные попытки капель лишь придавали мрачной цветовой палитре кожи несчастной дополнительную глубину и насыщенность, заставляла единственного прохожего продолжать бездействовать и глядеть на неё — даже не смотря на нарастающий ужас порождаемый увиденной картиной: сложно было сказать, ЧТО ИМЕННО вызывало бОльший ужас — её внешний вид, её физическое (и бесспорно — критическое!) состояние, или мысленные картины предшествующих событий...   Девушка передвигалась очень медленно, вкладывая в каждый шаг невероятное количество усилий: она еле-еле удерживала равновесие, постоянно заваливаясь на один из боков, и лишь каким-то неведомым чудом успевала выравняться до того, как упадёт — возможно, что в равновесии она удерживала себя мыслью о том, что упав она уже больше никогда не поднимется, а само падение будет невероятно болезненным, ведь сил на хоть какую-то группировку у неё нет; правая рука несчастной безвольно болталась рядом с телом, левая же была подтянута — она держалась ею за живот: создавалось впечатление, что боль внутри неё была настолько сильной, что ей важнее было хоть как-то унять именно ЕЁ, даже ценой всего остального — левая рука дрожала с такой частотой и силой, будто по ней пустили ток.   На то, что бы пройти три метра и облокотиться об столб плечом у неё ушло больше минуты — всё это время, стоящая в спортивном костюме женщина провела в оцепенении, будучи не в состоянии даже думать; Плакальщица не видела ни её, ни улицу, ни даже столб, двигаясь за помощью исключительно благодаря заложенного в каждом человеке проклятой природой инстинкту выживания...      

4

        Плакальщица лежала в ни разу ранее не использовавшейся по прямому назначению гостевой комнате Виктории уже четвертую неделю. Женщина даже сама себе не могла объяснить подобного решения: месяц назад, в то самое дождливое утро она как обычно вышла на пробежку с плеером, но без телефона — тогда притащить девушку к себе домой казалось разумным решением. Но почему после того, как она аккуратно сбросила несчастную со своей спины на кровать, она не вызвала скорую, Виктория не знала: видя, как сильно досталось девушке, и мысленно представляя весь случившийся с нею ужас (картина которого в её голове едва ли достигал одной десятой того, что было в реальности), Виктория всё еще была в пред шоковом состоянии — даже добравшись до квартиры и проведя в ней некоторое время!   Жестоко изнасилованная была в сознании и явно понимала что происходит вокруг: она старалась помогать доволочь себя тем, что не мешала, и мычала от боли в те моменты, когда нёсшая её на себе женщина совершала неосторожное движение, которое неизбежными толчками распространялось и на Плакальщицу. Пока Виктория вынужденно-неспешно двигалась по направлению к дому, она думала о том, что первым делом поставит несчастную под душ. Однако подъём по лестнице на второй этаж заставил её пересмотреть ситуацию; оказавшись в квартире, женщина прошла мимо ванной комнаты даже не взглянув на неё, направляясь прямо в гостевую.   Процесс «разгрузки» оказался немыслимо сложным: как спустить с себя лежачее тело, и положить его на кровать — придав горизонтальное положение — с учётом того, что девушка издавала разрывающие уши и само сердце звуки боли при соприкосновении с ЛЮБОЙ частью её тела? Будь у неё силы — она бы кричала от боли... но сил у неё не было, а потому она могла лишь издавать нечто напоминающее скул запуганной собаки, плачущего ребёнка, и чего-то еще, о чём неприятно даже думать.   Виктория разглядывала лежачее перед ней тело понимая, что многочисленные синяка и ссадины, которыми были покрыты ноги и руки девушки от одного конца до другого, не были основным источником её поскуливаний: синеватые и желтоватые, и само собой грязные, пятна выглядели отталкивающие, но не сильно пугали — они пройдут достаточно быстро; потемневшая грудь вызывала куда больше опасений. Не смотря на отсутствие сил и практически полную беспомощность, девушка упорно пыталась двигать левой рукой, и спустя некоторое количество попыток, и не без помощи Виктории, она смогла-таки донести её туда, куда хотела: лишь увидев лежачую на промежности ладонь, Виктория поняла, где находился основной источник боли несчастной.   Процесс омывания девушки, на чью душу и тело вылилось невероятно количество ужаса — а так же спермы, вперемешку с пылью и грязью, в которой её трахали, и с кровью из её немногочисленных ран, на которые никто не обращал внимания — оказался ничуть не проще её укладывания на кровать: на протяжении почти сорока минут женщина следовала одному и тому же маршруту аки часовой — от кровати к ванной, от ванной к кровати и по новой. Пару раз она забегала в свою собственную комнату за очередным полотенцем.   Сполоснутое и чистое, обнажённое и побитое, женского тело теперь выглядело... подающим надежды. Хватало одного единственного взгляда чтоб понять, что с лежачей с закрытыми глазами девушкой явно не всё в порядке, но первоначального ужаса при виде её больше не возникало: тело по прежнему несло на себе явные следы борьбы — на ногах и руках — но будучи чистым, мысль о том, что девушка стала жертвой изнасилования, её тело больше не подкидывало (правда вычистить волосы до конца Виктории пока так и не удалось. Она сдвинула их в сторону, намереваясь заняться ими чуть позже, когда они обе немного отдохнут).   Грудь девушки тоже стала выглядеть адекватнее, и почти не отталкивала взгляда, а серыми пятнами оказались не внутренние повреждения, а всего-лишь засохшая масса, которую удалось не без усилий, но смыть полностью: жертва неприятного ночного события всё время находилась в сознании, прекрасно осознавая всё происходящее — как могла, она старалась упростить доступ к тем или иным участкам тела, иногда сильно искажаясь в лице. Видя подобное, Виктория каждый раз пыталась отменить начатое действие, вернуть лежачую в прежнее положение и дать ей покой — но вновь и вновь натыкалась на сопротивлении последней: до смешного слабое, но всё же — сопротивление; девушка пыталась сообщить о том, что дала своё разрешение. И тогда Виктория продолжала.   Первая попытка убрать следы спермы и грязи с чужой груди окончились разгромным провалом: так же легко пройтись по ней влажными полотенцами, как Виктория это сделала с плечами и руками, не получится — нужно в прямом смысле слова оттирать... и это вызывало сразу две проблемы. Первой из них была чисто практическая: на тот момент Виктория еще не знала, где и насколько сильными были повреждения у пострадавшей, а прикосновение к любому из участков её тела — будь то лёгкое касание, несильно нажимание, уверенное удерживание и уж тем более, будь это наполненное силой действие — любой контакт с телом мог причинить и без того слабой девушке немалую боль. Второй же причиной являлась, скажем так — этическая сторона вопроса: даже не смотря на то, что они обе были женщинами — одна чуть постарше, другая чуть помоложе, но обе женщины — и не смотря на вызванные столь страшным событием обстоятельства, Виктория считала не очень этичным прикасаться к чужой женской груди без разрешения. И вообще — к чужой груди. Однако, подобные мысли она смогла отбросить еще тогда, когда грузила голое и покрытое засохшей спермой тело незнакомой ей девушки себе на спину; раз она взялась за дело, взяв на себя ответственность если не за жизнь девушки, то хотя бы за её физическое состояние, то должна довести его до конца.      Плакальщица почувствовала, как влажная тёплая ткань легла на её грудь: женщина, кем бы она не была, всё так же осторожно старалась протереть и её, но движения остановились так же внезапно, как начались. Последовала короткая пауза, а затем движения продолжились с бОльшей силой: боли она не чувствовала, не была и возбуждения — она была не в том состоянии, чтобы думать о подобных вещах; бездействием, она дала незнакомой ей женщине знак о том, что она не возражает.      Виктория начала протирать грудь с той же заботой и аккуратность, с которыми уже успела протереть плечи и руки девушки, посчитав те зоны самыми простыми и удобными для старта, но на этот раз грязь не поддавалась так просто. После короткой заминки она продолжила тереть сильнее, внимательно следя за лицом и реакцией лежачей — та слабо двигала глаза под опущенными веками, но и только; липкая смесь пришла в движение, начав расползаться в стороны, но застревать на полотенце и смываться явно не торопилась. Виктория вновь замялась на секунду, словно решаясь с чем-то, а после добавила силы: если бы её в этот момент заметил кто-нибудь со стороны, то он или она без сомнения увидели бы сцену совершенно не такой, какой она была на самом деле. Хорошая новость заключалось в том, что грязь начала послушно сходить, а владелица груди, которую аккуратно и деликатно, но откровенно мяли, по прежнему не подавала признаков недовольства; к своему глубочайшему стыду, женщина признала тот факт, что данный процесс начал её слегка возбуждать, и потому она поспешила переключиться на другой участок тела.      В те четыре недели жизнь женщины-из-департамента несколько изменилась: находясь на работе, а так же по пути к ней-и-обратно, она размышляла о лежачей в её кровати незнакомке, и о том, что с той произошло. Думала о циклах истории и о положении человека в последней: она не имела никакого отношения к тому, что случилось с несчастной девушкой в её гостевой — это было очевидно. Но пока она — Виктория — живет и существует, она является частью цикла, который повторяется вновь и вновь: не делает ли это её причастной ко всему, что происходит с миром? Сейчас ей, почему-то, казалось, что она виновна во всём происходящем — и в мире, и стране, и её родном городе... и в том, что произошло прошлой ночью с изнасилованной. И она виновна, и во-о-н тот человек, что шёл впереди неё — он тоже виноват. И все те, кто сейчас сидят на работе, и вообще — все вокруг! Каждый, кто живёт-и-существует, каждый, кто является частью повторяющегося цикла истории, ответственен за то, как она развивается... и повторяется.      Плакальщица полностью ушла в режим гибернации, проводя дни на пролёт лёжа в кровати, поднимаясь лишь для похода в туалет, да и то — лишь вместе с женщиной, которая представилась как Ви: без её поддержки, она рисковала врезаться в одну из стен — настолько тяжёлой казалось её собственная голова; еду ей Ви приносила прямо в постель. Плакальщица закидывала в себя то, что не требовало усилий для разжёвывания, и вновь засыпала.      Виктория предлагала девушки одежду, но та в подобные моменты её просто не замечала, стараясь поскорее расправиться с едой или походом в ванную, и вновь уснуть; Виктория пыталась самостоятельно одеть её — в этом случае девушка сопротивлялась, и было заметно, что сил у неё порядком прибавилось. А вот от помощи затащить её под душ гостья-по-неволе не отказывалась.   Ванной как таковой в квартире Виктории не было, вместо неё была одиночная душевая кабинка. Когда спустя несколько дней хозяйка дома предложила ополоснуть девушку под душем, та ничего не ответила, но кивнула и принялась неспешно подниматься, а к душу она пришла обнимая Викторию, чтобы случайно не упасть — она всё еще была достаточно слабой, чтобы передвигаться самостоятельно. Раздевать девушку не требовалось — она уже была голой — но стоять под душем и на мокром, пусть и ребристом, полу без посторонней помощи она была не в силах: Виктории придётся придется стоять рядом с ней и поддерживать её.   Первые минуты шли довольно спокойно: девушка стояла под струями, позволяя им бить в её лицо, шею и грудь, или на шею и лопатки — если она поворачивалась, однако помимо верчения на месте она не делала ровным счётом ничего, и казалось что вовсе засыпает — вечно с закрытыми глазами, медлительная-и-опасно-наклоняющаяся-в-стороны. Некоторое время Виктория просто стояла рядом, просунув руку внутрь кабинки и удерживая девушку за плечо, но затем вздохнула и на половину зашла внутрь — как была, прямо в домашней одежде; в одиночной кабинке стало несколько теснее, а девушка ни коим образом не отреагировала на происходящее, будто ей было всё равно. Хозяйка в темпе помыла и саму девушку, и её волосы, вытащила её наружу и хорошенько растёрла несколькими полотенцами (а так же завязав её волосы в еще одно), после чего помогла добраться обратно до кровати. Затем, следуя двум цепочкам оставленных на полу мокрых следов, она вернулась обратно в ванную комнату и привела в порядок саму себя, ведь она тоже порядочно намокла, в том числе и из-за душа.   В следующие две недели девушка — которая всё еще не произнесла ни слова — набиралась сил и оживала буквально на глазах, однако оставаясь верной своему привычному распорядку дня и поведению: спала по двадцать часов, ела мало и практически не жуя, до туалета добиралась по прежнему голой, игнорируя предлагаемую раз за разом одежду. Она окрепла достаточно сильно, чтобы самостоятельно, уверенно и почти на шатаясь, ходить по дому, но душ посещала только после того, как такого предложит ей сама Ви.   Женщина не была глупа и заметила эту деталь, но предпринимать каких-то мер по этому поводу не стала. Вместо этого, она заходила в ванную комнату вместе с девушкой (теперь уже следуя за ней, а не рядом-и-поддерживая ту), раздевалась сама, чтобы не мочить по чём зря одежду — девушка терпеливо дожидалась её в стороне, — а затем они вместе заходили в одиночку душевую, где Ви помогала мыться той, кто уже вполне была в состоянии делать это сама; они обе понимали, что происходит на самом деле, но между ними словно образовался негласный пакт о взаимном ненападении, и каждая из них молчала. Тем не менее, Ви не переступала черту, и обращалась с девушкой так, словно та действительно нуждалась в посторонней помощи при посещения душа. Однако, кабинка была слишком тесной, чтобы вместить двух женщин так, чтобы они не соприкасались друг с другом телами...   В середине четвёртой недели Ви проснулась от странного чувства, будто за ней наблюдают: открыв глаза, она увидела сидящую на полу рядом с её кроватью девушку, чьё имя она до сих пор не знала. Та сидела в позе лотоса будучи одетой в махровый халат: последний был распахнут, частично прикрывая грудь, а другой одежды под ним не было.   Только-только проснувшаяся тихонько ойкнула от удивления, а сидящая перед ней девушка тут же распахнула глаза.      — Я — Плакальщица. - скромно ответила та, с интересом наблюдая за реакцией удивления и непонимания.   — Под плакальщицей ты имеешь ввиду.... - осторожно начала Ви, но сидящая её деликатно перебила.   — Имя. Меня так зовут — Плакальщица.      Несколько секунд они безмолвно смотрели друг на друга: женщина-из-департамента выглядела одновременно грустной и задумчивой; сидящая в лотосе девушка казалась мечтательной и счастливой.      — Я хочу тебя отблагодарить за всё, что ты сделала для меня... если ты позволишь. - последние слова она произнесла тихо, как будто вкладывая в них новый смысл, и тут же извиняясь за подобный поступок. - Плакальщица не только моё имя, но род занятий.      Женщина вылезла из под одеяла, сев на кровати и спустил ноги на пол: остатки сна сняло как рукой, а в голове пролетали десятки самых разнообразных мыслей, и целая куча вопросов, которые она аккуратно добавляла в мысленный список, желая задать их все в тот самый день, когда принесённая на её спине девушка будет готова. Сейчас эти вопросы казались такими пустыми и бессмысленными...      — Я ею родилась, я ею остаюсь и по сей день. - девушка сделала глубокий вдох. - Прости, но это единственное, что я умею. Ничего более достойного в качестве благодарности я предложить тебе не могу...   

***

     Карма — та еще сука. Однако, она справедлива и беспристрастна, кто бы что не говорил: девушка совершила нечто ужасное, и потому была вынуждена расплачиваться за содеянное, но после этого всё вновь вернулось в равновесие — как и должно быть. Кто-то может возразить, мол она убила человека, тогда как её всего-лишь изнасиловали, но оставили в живых... Но «всего-лишь» изнасилований не бывает, и даже менее страшных и жестоких, чем то, что произошло с Плакальщицей, вполне может хватить для того, чтобы возненавидит саму жизнь, жалея о том, что тебя «всего-лишь» изнасиловали, а не убили...      Всё еще сидя на кровати в одном лишь нижнем белье, женщина не до конца отдавала себе отчёт в том, что сейчас творит, но раздвигая в приглашающем жесте ноги она чувствовала, что делает что-то правильное: словно восстанавливает гармонию, привнося толику Порядка в безграничный океан Хаоса; ей казалось, что подобным, лишённым всякой логики, жестом она выплачивает какой-то незримый ею долг... кому-то. Она и сама не могла закончить мысль до конца.   Она провела с незнакомкой, которая звала себя Плакальщицей, и которая являлась плакальщицей, целый месяц: они ни разу не разговаривали, они всё еще были чужими друг другу! Но сейчас ей казалось, что они были связаны какой-то невидимой нитью: они каким-то неведомым образом... будто зависели друг от друга...      Плакальщица увидела, как Ви неспешно раздвинула ноги в стороны продолжая недвижно сидеть на кровати: всё шире, и шире — тонкой полосочки белых трусиков уже было недостаточно, чтобы скрыть то, что было за ними — еще шире. Растянув их на максимальное расстояния, женщина слегка соскользнула вперёд, так, что бы Ей было удобнее, а сама откинулась назад, облокотившись на локти, и принялась ждать...   Упрашивать плакальщицу не пришлось: поведя плечами, выпятив грудь вперёд и закинув руки за спину, та, что гордо носила имя Плакальщицы, одним движением сбросила с себя чужой халат; приподнявшись на руках, она подтянула себя поближе к кровати, вытащила ноги из лотоса, раскинув их в стороны и усаживаясь на шпагат — коснувшись промежностью пола она незаметно передёрнулась от мигом накатывающей внутри неё волны возбуждения. Затем она прильнула лицом к белым трусикам, намереваясь как следует отблагодарить свою спасительницу: она будет благодарить её всё утро — этим днём женщина-из-департамента на работу так и не придёт.   Плакальщица будет благодарна ей всю оставшуюся, долгую и счастливую — спасибо новой батарейке — жизнь; комната для гостей вновь будет пустовать, но в квартире теперь будут жить двое, а Виктория Х., она же — Ви, вновь сможет заниматься скульптурами у себя на балконе... но только в свободное время.