these flowers will never die

Песни — дети бед

Забери

Растворись в них солью морей

В каждый сон с разбега

Что внутри

Что внутри расскажешь ли мне?

Первый раз это случается дома, в ванной. Пока она умывается очередным вкусно пахнущим кокосом средством. Что-то дерёт горло кашлем, и Мэйбл думает, что это остатки недавно пережитой простуды всё никак не отстанут от её организма. Но как только её скручивает пополам, как только белая раковина покрывается брызгами красной крови и обрывками жёлтых лепестков, тогда Пайнс понимает, что это не простуда, не астма и даже не пневмония. Это нечно хуже, рвущееся из её лёгких сплетением ярко-жёлтых, таких жизнерадостных соцветий лютика. Сначала она не верит. Не может быть в мире подобной болезни, когда живые цветы растут сквозь живого человека. Это просто страшный сон. Второй приступ накрывает её в школе, где срочно приходится выбегать из класса, даже не объяснившись с преподавателем. Под удивлённые взгляды одноклассников она скрывается за дверью кабинета, чтобы выплевать в покрытую мелкими трещинами раковину в туалете новую порцию мелких, пока нераскрывшихся бутонов. Она долго смотрит на них, размазывая каплю собственной крови по краю керамической раковины. Лютики смотрят на неё в ответ, подмигивая зелёными чашелистиками. Поиск информации в интернете не даёт ничего, кроме сомнительных контактов каких-то знахарок-ведуний, очень подозрительных таблеток и нескольких кривых переводов с японского. За третьим приступом её застаёт Диппер, тут же хватающий за плечи и помогающий не удариться лбом о кафель. С безумным огнём в глазах он осматривает разлетевшиеся вокруг жёлтые лепестки, поглаживая её по сотрясающейся от кашля спине. Яркие, словно капельки солнца, цветы окружают их нимбом святых, будто на сюрреалистичной иконе её страданий. Только вот Мэйбл навряд ли попадёт в список великомучеников. Потому что любит она то, что по всем законам полагается ненавидеть. — Не говори ему, — удаётся прохрипеть Пайнс, вытирая губы от крови.

Я плачу о том же, о чём и ты

О чём крик в твоём шёпоте

Я знаю, но

Эти цветы никогда не умрут

Эти снега никогда не растают

Птицы кричали нам вслед

Что мы были правы

Брат поджимает тонкие губы, но покорно молчит. В панике пролистывает десятки книг и лезет в библиотеку дедушки Форда. Словно как в детстве у них снова есть секрет ото всех. Только вот, если в пять секретом будут стащенные раньше положенного времени печенья, то в девятнадцать секретом становиться тайная влюблённость Мэйбл в страшного демона разума, который чуть не убил их на пороге тринадцатилетия, что тоже так и осталось секретом. Тайна жжёт ему язык — Мэйбл это видит, — но Диппер не язвит Сайферу в ответ, только смеряет яростным взглядом и идёт дальше, стараясь не коситься в сторону сестры. И на его невысказанный вопрос «почему?» у Мэйбл нет ответа. Потому что сердцу не прикажешь. Потому что Мэйбл никогда рациональностью не отличалась. Потому что так решили звёзды. Или судьба. Или кто там за карму отвечает. Правда, Пайнс никак не могла понять, где же она столько нагрешила, что ей с таким изощрённым садистским удовольствием мстят. Когда от оплётших лёгкие цветов становиться невозможно дышать, Пайнс находит мимолётное решение — прикосновения. Никто не удивляется тому, что девушка буквально виснет на демоне. Мэйбл всегда была тактильной и жизнерадостной. — У звезды вместо мозгов блёстки, — шипит Сайфер, но зла в его словах не чувствуют ни цветы, ни она. Диппер хмурится сильнее, и синяки под его глазами почти догоняют её собственные. Только вот брат не срывается в надрывающий горло кашель каждые пару часов, если не вдохнёт ненавязчивый аромат миндаля и сосны. Мэйбл не хочет расстраивать его тем, что лекарства от странного недуга с не менее странным названием просто нет. Поэтому слегка печально улыбается и ближе жмётся к канареечно-жёлтой — как злосчастные цветы в её груди — рубашке Сайфера. И тихий, но настырный червячок на краю её сознания упорно повторяет одно и то же, с каждым разом всё больше превращая единственное слово в насмешливую мантру. Дура. Дура. Дура. Пайнс не скажет, когда именно это началось, но — раз цветы в клетке её рёбер успели устроить себе целый курорт, — полагает, что весьма давно. Возможно, Билл был слишком галантным, язвительно-забавным и правда интересным. Возможно, у Мэйбл взыграли гормоны, вечная мания запретного и глупость. Но факт оставался фактом — она любила Сайфера. Того самого демона, который пытался убить всю её семью, заточил её в тюрьму из иллюзий и из-за которого она чуть не лишилась лучшего дяди. Того самого демона, у которого забавно топорщились пряди у шеи, необычно хрипел голос и был, казалось, неиссякаемый запас издёвок. Демона, который от скуки научил её играть в шахматы так хорошо, что она забрала несколько наград на соревнованиях. Демона, который на каждое гадкое слово в свой адрес отвечал десятью более отвратительными. Демона, который каждый вечер кормил беспризорных животных. Демона, который, пока никто не видел, тихо мурлыкал себе под нос песни в такт умирающему радио на подоконнике. Любила и ненавидела. Ненавидела за ненавязчивый запах миндаля на одежде, хитрый прищур почти тёплых глаз, смотрящих на её попытки подступиться к нему, за любовь к классической музыке, которую он мог слушать часами, за аристократично-белые руки с сетью синеватых вен, притягивающих взгляд, за острые ухмылки и мягкие, едва ли нежные, касания к её рукам и волосам. Ненавидела за ложные надежды. Потому что с каждым днём цветов становилось всё больше. И Пайнс ничего не могла с этим сделать. Поэтому начала пить отвратительно крепкий, горячий кофе, в желании выжечь если не сами цветы, то хотя бы ужасную боль в груди.

Подмигни в ответ мне

Если да—

Если дальше не можешь идти

Запах полевых цветов кружит вокруг её одежды, жёлтой пыльцой оседает на кончиках волос под жарким летним Солнцем. Сайфер жалуется на то, что от Мэйбл пахнет как от беспризорной клумбы, но Пайнс мягко улыбается и показывает ему язык, надеясь, что никто не заметит спрятанный в руке лепесток. В вечерних сумерках, когда только отголоски ярких бликов остаются на полу среди растянувшихся теней, Билл протягивает ей тёплую ладонь. Мэйбл склоняет голову вбок, смотря на немного отрешённую улыбку демона. Сайфер не двигается, терпеливо ожидая её решения. Пайнс не сразу понимает, что он от неё хочет, но когда слышит слабое завывание полуживого радио, которое никак не попадется на глаза Форду, вкладывает свою — холодную и бледную — руку в его. Демон тут же уверенно привлекает её к себе, заставляя умостить руки на острых плечах и крепкой груди. Сердце у Мэйбл заходится битой птицей где-то в горле, а в груди расцветает тепло, впитывая жар чужого тела. Она поднимает голову, заглядывая в плавящиеся золотом глаза, и тут же едва появившееся тепло исчезает. — Что у звёздочки с глазами? — тихо спрашивает он, в очередной раз кружа её под неспешную музыку. — Кто посмел довести мою звезду до слёз? Билл смотрит на неё с интересом, словно на забавного питомца, которого приятно потрепать за ухом и послушать тихое преданное мурлыканье. Ей этого более чем достаточно. Цветам меж её рёбер — нет. — Я не плакала, — отвечает она, смеясь. — Просто слишком пристально вглядывалась в свои сказки, а там очень яркое солнце. Сайфер хмыкает, принимая её ответ. На следующий день он берёт её — за компанию, как он сказал, — в магазин. Потому что кто, как не Мэйбл сможет помочь ему выбрать новую рубашку? Пока он степенным канареечно-жёлтым вихрем уносится в сторону мужского отдела, Пайнс с тоской смотрит на новые модные коллекции, и, хотя Билл весьма настойчиво пытается что-то ей впихнуть, отказывается от покупок. Не успеет их надеть, думается ей. Она задерживается в отделе парфюмерии, потому что это единственное место, где демон даже под дулом пистолета у виска не появится. Запахи окутывают её, оседая в кровоточащих лёгких. Консультант даже не старается к ней подступиться, Мэйбл со знанием дела сама слушает ароматы, надеясь изжить с одежды приевшиеся лютики. Но чёртовы цветы появляются снова, не терпя конкуренции, снося пирамиду любой сложности. Она берёт духи с запахом сирени. Сирень ей нравится больше, хотя бы тем, что не растёт между её рёбер. — Какая гадость, — морщится Сайфер, но Пайнс мягко ему улыбается, зная, что так он простит ей всё. А потом появляется Вероника. И Мэйбл чувствует, как маленький приборчик где-то внутри неё начинает тихий обратный отчёт, готовя пышный букет жёлтых лютиков. Под ревнивым взглядом карих глаз, Пайнс передаёт Сайферу задания от дяди, потому что с Вероникой не хочет встречаться совершенно никто. Она смотрит на искривлённые в гневе искусственные губы в яркой помаде и на сжимающиеся на рукаве Билла наманикюренные когти. Ей почти жалко эту девушку. Потому что во взгляде Сайфера нет даже толики заинтересованности. Лёгкая тоска и меланхолия на дне узкого зрачка. Но бестия отстаивает своё место. Временами очень настырно. Неделю назад Мэйбл выстригала из волос виноградную жвачку, а вчера — отстирывала свитер от грязи из случайно оказавшегося на её пути ведра. На щеке только-только зажили красноватые полосы, оставшиеся от чужих острых ногтей. Сегодня ей пришлось выслушивать лекцию на тему отвратительного внешнего вида. Несмотря на всё это, Пайнс находит в себе силы смотреть на вороную гриву прямых волос с жалостью. Билл бросит её, когда ему наскучит. Или когда его в конец достанут жалобы окружающих на скверный характер его игрушки. — Не смей на него смотреть этими глазами, тварь, — шипит ей Вероника, зажимая в затемнённом углу, вцепившись в осунувшиеся щёки. — Он — мой, понятно? Мэйбл вяло кивает, чувствуя, как по коже бежит капля горячей крови. На слёзы у неё уже не осталось сил. Вечером, пока она обрабатывает следы в виде полумесяцев, её скручивает приступом в разы сильнее, чем до этого. Она просыпается с сожалением о том, что открыла глаза, и ей снова хочется спать — в объятьях снов её не достанут настырные лозы лютиков. Мэйбл меняет весь гардероб на чёрный, потому что на нём меньше всего заметны следы крови, которая почти безостановочно марает её губы. Пайнс носит траур по себе самой. Траур по человеку, которым никогда не станет. Не успеет стать. — Мою звёздочку что-то беспокоит? — спрашивают вкрадчиво над ухом, пока она, смотря на закатное небо, греет руки о горячий и совершенно невкусный кофе. У Сайфера на шее след от ярко-красной помады, который он явно пытался стереть, а волосы в ещё большем беспорядке, чем обычно.

Ведь я плачу о том же, о чём и ты

И пусть крик станет шёпотом

Но всё равно

— Ничего, о чём тебе стоило бы переживать, — тихо отвечает она, принимая факт того, что эту ночь она снова проведёт на кафеле в ванной. Она его любит и не винит ни в чём. Но иногда, смотря в золотые глаза, мечтает о том, чтобы они никогда не встретились. К весне её силы совсем заканчиваются. Зелёные глаза туманно осматривают чердак, ставший её клеткой, открытки на тумбочке с пожеланиями от друзей. На цветы в вазочке. Живые и цветущие, одни из первых, появляющиеся сразу после снега. Морозник смотрит на неё с забавой в жёлтых сердцевинках. Хорошо, что брат не слишком вдавался в подробности, иначе выкинул бы. Но Пайнс занет, что морозник — тоже лютик. Мэйбл чувствует себя глупой, но зато гордой. Она никому ничего не сказала, и, если бы не оплошность в самом начале, даже Диппер бы ничего не знал. Без лишних метаний и трагизма, она просит брата сделать ей кофе. Горячий. Через пару недель её комната превращается в оранжерею. На каждом углу стоит по вазе, в которой теснятся несколько букетов. Она касается упругих лепестков тонкими пальцами и тихо вздыхает, держа в руках исходящую паром кружку. Билл не появляется в хижине неделю. Лютики уже некуда девать, поэтому она осторожно чистит их от крови и делает маленькие украшения, сушит для гербария, заваривает чай, плетёт венки. Мэйбл в своём маленьком цветочном царстве — королева, властная и следящая, чтобы каждому из её подданных хватало воды. Но взгляд у неё мёртвый. Кладбище тоже пестрит цветами, но не вызывает восторга. Сайфер объявляется, когда Мэйбл слишком тяжело держать глаза открытыми, не то что вставать с кровати. Его почти за шкирку тащит Диппер с горящим от ярости взглядом. Он пихает демона в дверь, бросает в след несколько нелестных слов и уходит, оставляя Билла потирать ушибленный локоть. Он бормочет что-то себе под нос и заходит на чердак, застывая в дверях. — Что за.? — но тут же замолкает, находя в переплетении соцветий бледную Мэйбл. Цветы в её груди, словно по команде, просыпаются, раздирая горло. Она переводит на него потускневшие глаза и слабо улыбается. В уголке потрескавшихся губ у неё застывшая капелька бурой крови, которую ему тут же хочется стереть пальцем. Он подходит к ней так осторожно, словно она в любой момент может просто рассыпаться от неловкого движения. — Что случилось? — хрипит она. Сайфер долго и пристально вглядывается в её лицо, замечая маленькие незаживающие синяки от ногтей. — Моя звёздочка… Мэйбл видит в его глазах горе, невыразимую печаль. Возможно, ей стоит позлорадствовать, но она накрывает его тёплую руку своей и едва склоняет голову вбок. Он нежно касается острых скул, проводя по пепельно-серой коже. Пайнс прижимается к его руке, надеясь впитать тепло. Цветы в груди рвутся наружу. — Сделаешь мне кофе, пожалуйста? — тихо говорит она. Билл глубоко вдыхает витающую в воздухе пыльцу, кивает и тут же несколько раз громко чихает. Мэйбл смеётся, прикрываясь рукой, смотря сквозь пелену слёз на удивлённое выражение лица демона. — Горячий, — добавляет Пайнс. Сайфер ещё раз чихает, снова кивает, бурчит что-то про палисадник в закрытом помещении, и скрывается за дверью. Мэйбл утыкается лицом в подушку, закашливаясь и выплёвывая один бутон за другим. Горло раздирает, и она чувствует, как по шее ползут противные зелёные лозы, касаясь языка. Она задевает рукой одну из ваз, и та с оглушительным треском летит вниз, разлетаясь по полу. Билл резко оборачивается, быстрее всех взлетая наверх по лестнице, едва касаясь ступеней. В груди Мэйбл вместе с сошедшим на улице снегом, вместе с едва показавшимися подснежниками и пролесками, зацвели жёлтые-жёлтые, словно солнце, лютики. На кухне стоит остывший кофе.

Эти цветы никогда не умрут

Эти снега никогда не растают

Птицы кричали нам вслед

Что мы были правы

Тот, кто до самых последних минут

Пел свою песню, как кит в океане

Видит свой вечный рассвет

И смеётся, сгорая

В груди у Билла что-то с грохотом обрывается. А на месте пустоты между его рёбер показывают первые зелёные, словно её глаза, листочки голубые незабудки.