Феофано

Ставридиадис, смотритель постоялого двора на выезде из Константинополя, ранним утром гасил масляные лампы в трапезной. Скоро должно было светать, с улицы уже доносились бодрые шаги и тихое шарканье ног тех, кто раньше всех собирался на работы: прачки, поденщики, уборщики дворов и разносчики воды. Дешевое масло в лампах быстро выгорало, чадило, но эта вонь не способна была перебить миазмы празднества, которое только что успело завершиться. Старый смотритель поморщился. Опрокинутые блюда, разбросанные остатки пищи, в том числе и исторгнутые ненасытными обратно. Однако помосты и столы были целы, на то они и сделаны: стоять насмерть в обеденной комнате грязного трактира вблизи северного гарнизона Константинополя. В одном из темных углов, на низком помосте, лежал головой на коленях одной из девок, приглашенных «украсить» празднество, последний из ночных гуляк, видно, задремавших от выпитого и съеденного. Молодая женщина, обнаженная до пояса, казалось, тоже спала, откинувшись к стене. — Анастасо! — окликнул её Ставридиадис, едва вспомнив, как она себя назвала вчера днем, когда вошла в компании еще четверых женщин одного с ней занятия. Та даже не пошевелилась, и, если бы не быстрый взгляд из-под опущенных ресниц, старик бы подумал, что и она уснула. — Кто этот человек? Почему его друзья его оставили здесь? С тобой? — Он так повелел. Повелел? Должно быть, это вельможа при дворе какого-нибудь провинциального архонта. Добрался до столицы и тут же спустил все золото на выпивку и кабацких шлюх. Охваченный любопытством разглядеть спящего, Ставридиадис шагнул ближе, но девица вытянула вперед руку, предостерегая. Однако он и сам уже увидел край роскошных одежд, скрытых под верхней, невзрачной хламидой. С удивлением он уставился на Анастасо, смирно сидевшую под угасшей лампой. — И тебе повелел, стало быть. Анастасо ехидно скривилась, намеренная дать ответ так, как говорят на улочках Константинопольской гавани, однако спавший пьяница пошевелился, повернулся, и в тусклых рассветных сумерках Ставридиадис разглядел лицо, много раз виденное им на звонких солидах. — Ну что, видишь, кого твоя старая сандалия привечает? — сердитым шепотом уточнила через некоторое время Анастасо. Ставридиадис поёжился и отступил, в ужасе Анастасо вновь опустила голову на грудь, прикрывая глаза. Солнце полностью взошло через три четверти часа. Когда Ставридиадис вновь вошел в трапезную, то ни высокородного гостя, ни Анастасо там не было: на столе лежало 6 золотых, что вполне покрывало все выпитое и съеденное, а также понесенный хозяином урон. — Кто был этот постоялец? — обратился Ставридиадис к своему приказчику, явившемуся на работу вместе с пекаркой. — Не могу знать. Он сразу заплатил вперед. На много дней вперёд. А сегодня уже уехал. — Куда направлялся? — В северный гарнизон. — А где девки? Уже разошлись? Шум шагов отвлек от разговора, позади двора почтенная Ставридиадина, жена и хозяйка кухни смотрителя, несла в руках сосуд с водой и скромную накидку. Смерив мужа обеспокоенным взглядом, она грузно шагнула в пристройку, где держали масло и продукты, и опустила за собой полог. Ставридиадис, вознамерившийся сунуться следом, был остановлен протестующими криками. Через минуту из-под матерчатого полога появились его жена и сама Анастасо, укутанная в накидку, которую Ставридиадина принесла с собой. — Проводи её вон. Анастасо, с измятым, тусклым без косметики лицом, недобро взглянула на Ставридиадиса. Тот перекрестился, мелко, боясь сглаза, — уж больно тёмными и запавшими были глаза блудницы. — Иди с богом. Много после того, как нетвердой поступью молодая женщина исчезла в сплетении константинопольских кварталов в направлении Ипподрома, Ставридиадина суеверно прикрепила ветку мирта на ворота своего постоялого двора, как знак того, что хозяева молят Судьбу отвести от них несчастье. Судьба не будет благосклонна: дочь трактирщика взойдёт на престол, и будет царство её таковым, что ромейские земли проклянут императрицу.