О любви

Сердце вдруг на несколько секунд остановилось. Легкие будто захватил углекислый газ и дышать стало в разы тяжелее. Он безжизненно глядит в потолок, когда с каждым разом в него прилетает очередной кулак ненависти. Хенк перестал как-либо сопротивляться. Он позволял буквально убивать себя, ведь он уже не чувствовал боли. Кажется, что он в принципе перестал что-либо чувствовать. Последний удар пришелся по скуле. Его бедра стали легче и послышались шаги и мимолетный всхлип. Показалось? Скорее всего. Никогда Кислов не допускал выйти чувствам выйти наружу. И в этот раз не допустит. Следующее утро было тяжелым. Не только физически, но и морально. У Хенкина не было желания и сил вставать с кровати, идти умываться, идти на базу, хотя потребности идти туда особо не было. Поэтому не грех остаться дома. «Ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу, ненавижу…» — всё крутилось в голове и, довольно, сильно резануло где-то в грудной клетке. Больно слышать такие слова из давно желанных губ. Он откровенно пустил слезу при воспоминании об образе Вани, который напоминал огромную гору ненависти. И эта вся ненависть направлена к Хенкину: к тому, кто при каждом вдохе, падая и спотыкаясь, бежал к нему, если он понадобится; к тому, кто нежно улыбается, когда смотрит на Кису; к тому, кто тайно хочет быть ближе; к тому, кто готов исчезнуть, забрав все альбомы воспоминаний, лишь бы на него не смотрели как на кусок говна. Каждый раз после подобной выходки от Кислова, сам же безразлично смотрел на Борю, отворачивался и уходил. Проходит пару дней и он, как ни в чем не бывало, улыбался и обнимал, будто некоторое время назад не он до потери пульса избивал своего друга. Если их друзьями еще можно назвать. Первое время Хенкин с мольбой просил прощения у друга. Просил до самого конца, пока в него не плюнули напоследок. Тогда он понял, что всё, что он пытается сделать, абсолютно бесполезно. Не имеет никакой жизненной ценности. Он для него мишень для извлечения отрицательной энергии. Бесполезно. Хенк зарылся руками в свои русые волосы и закрыл глаза вновь, так и проведя весь свой оставшийся день. В раздумьях. С пивом. С теплым пледом. В другом мире. В том мире, где Ваня тепло смотрит на него своими темными глазами, нервно поправляя свои кудри, как девчонка перед первым свиданием. Но такого никогда не случится, ведь тот грубый, жестокий, саркастичный и невероятный садист. От сна следующего дня его прервал стук в дверь. Настойчивый стук в дверь. Казалось бы, что дверь сейчас нахер вынесут. Хозяин поспешил ее открыть, ведь лишних денег на новую у него нет. — Хенкалина, ты ваще оборзел? — слышится с порога, — Ты там помер или че? Ты видел сколько время? — слишком много вопросов сразу, мозг совершенно отказывается хотя бы на один из них отвечать, — Ну и хуле ты молчишь? Шесть вечера для тебя ничего не говорит? — Хорош, я нихуя не понимаю че ты от меня хочешь. — Я не собираюсь за тобой идиотом бегать, учти это. — И не бегай, — вспылил Боря, внезапно оборачиваясь и оказываясь в несколько сантиметров от лица друга, — Не бегай за мной. После продолжительного молчания Хенк гневно устремился в комнату, не желая общаться, не ощущать рядом, не смотреть в родные глаза, которые беспокоились за него. Блять. — Ты же ненавидишь меня. Какого хуя ты тогда здесь? Какого хуя ты бегаешь за мной? Кислов молчит. Не смеет сказать хоть слова. Ни ненависти, ни раздражения, которое присутствовало буквально несколько секунд назад, как только ворвался в квартиру Хенкина. — Молчишь. Ну и молчи дальше. Мне-то какая разница? Хотя нет, мне уж есть какая-то разница, нежели от тебя. Я готов горы ради тебя долбаеба свернуть. Где же, сука, твоя благодарность, а? Свежая разбитая скула? Слова о том, какой же я урод? Спасибо, я уже наелся этого дерьма. Глаза сверкнули. Соленая дорожка заблестела на мало освещенной щеке. Это была его последняя капля. Либо сиди смирно, либо пиздуй и не отравляй жизнь, раз не можешь держать себя в руках. Кислов это прекрасно понимал. Русоволосый ждал. Сам не знал чего ждал. Горьких извинений? Какой же бред. Он прекрасно видел, что Ваня был в замешательстве, поэтому готов был покинуть свою же квартиру. И он его навряд ли тронет, и сам уйдет спокойно, придет в себя. Наверное, на следующий день он о таких словах пожалеет, но сейчас он точно уверен в том, что это пойдет на пользу. Он немедленно зашагал к выходу, но был остановлен. Хенка развернули к себе. Теплые руки накрыли его щеки, нежно поглаживая скулы, на одной из которых виднелась ссадина. Киса начал сцеловывать каждую выроненную из-за него слезу. — Хенк..блять, Борь, прости. Пожалуйста. Прости, прости меня, — голос дрожал, легкие сдавливало от вины. Руки Хенкина тряслись, поэтому оказавшись на его кровати, Киса сел перед ним на корточки, взял его руки в свои и поднес в губам, мягко целуя. — Кис, поцелуй меня, пожалуйста, — он зажмурился, пытаясь оттряхнуть влагу с глаз, но ее получилось только больше. Он вновь посмотрел на Кислова, но уже с мольбой, будто бы, о помощи. Ваня поспешно встал, аккуратно усаживаясь на бедрах. Хенкин больше не смотрел на него. Лишь отвернул взгляд в сторону, но теплые пальцы потребовали вернуться в прежнее положение, взглянуть в эти карие глаза, которые с каждой секундой наполняются горечью. Как же непривычно было видеть Кису таким чувствительным, таким нежным, теплым, таким. Тот, наконец, двинулся вперед, накрывая чужие губы своими. Поцелуй был мокрым от слез, нежным от любви. Руки блуждали по горячим телам, вызывая табун мурашек. Языки переплетались, выходили за пределы, оставляя легкий мазок на губах. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть, они всё меньше осознавали происходящее. Ваня утопал в нем, а Боря, как всегда, за ним, пытаясь слиться воедино. Кислов плавно перешел на скулу с ссадиной, нежно целуя, тот зашипел, но не стал отталкивать. Он потерся носом о щеку Хенкина, шепча всякие нежности. Тот двинул бедрами, начиная кусать открывшуюся ему шею, сжимая тонкую талию. Он поспешил снять с Кислова кофту, захватив вместе с футболкой, но тут же был остановлен. — Борь, не сейчас, — Киса серьезно взглянул в заплаканные глаза и впился взглядом на приоткрытые пухлые губы. Он приблизился, норовя поцеловать, но когда тот шел ему навстречу, провоцировал. В конце концов Кислов оставил невесомый поцелуй, опустился на мягкую кровать и, готовясь лечь, потянул за собой Хенка. Тот улегся рядом, тяжело дыша, схватив Ваню за руку, будто боясь, что он куда-то пропадет. — Получается, нам остается только Пушкина убить. — Иди в пизду, — раздраженно прошептал Хенкин и уткнулся холодным носом в изгиб шеи Кисы, медленно засыпая, и, чувствуя, как в волосы впутывается рука, теплая, говорящая о любви.