«Любительские»

— Эдуардо! — Кристобаль заныл. Натурально и слишком серьезно. Было бы от чего! — В приличном обществе — все курят. Эта делегация из Ленинграда… Понимаешь, они подумают, что мы олухи, которым не завезли табачных изделий! Деревня без снабжения. Нет, не мы, — ты олух. Единственный, неповторимый и некурящий. — Но, Кристо! — Выдохнул жалобно Эдик. Казалось, новость о том, что его подчинённый по работе и, в некотором роде, партнёр по делам другим, не курит, очень расстроила Хунту. Очень, очень расстроила! Амперян готовился к худшему — инквизиторский костёр больше не казался чем-то далёким, ушедшим и аморальным. — Никаких Кристо. — Зло констатировал Кристобаль. — Отныне у нас субординация: только Кристобаль Хозевич. Не подумай, что я хочу тебя оскорбить, нет… Нам просто нужно это пережить, понимаешь? — Он обошёл стол, осторожно приблизился к Эдику. Запустил руки в его мягкие чёрные кудри. — Вот они приедут, посмотрят, послушают и уедут — а мы останемся. И, может, привычка курить у тебя тоже останется… Эдик мялся. Такие серьезные предложения и так враз — его не склоняли к приобретению новой привычки, его заставляли. Причём все: делегация из Ленинграда, так, косвенно и Кристобаль Хозевич, он заставлял персонально и не терпел возражений. Но Кристо ему давно не просто начальник, и в надежде на понимание, Амперян выпалил: — Но, Кристобаль Хозевич! А если я не хочу? — Не хочешь или боишься? Тебя эти сигаретки не съедят… — Боюсь. Привыкания боюсь. Вредных привычек. — Фрейда на ночь начитался? — Что? — Ничего. — Хунта впервые за разговор улыбнулся. Потом вернулся в своё привычное состояние, заговорил серьезно: — Боишься привыкания — я тебя отучу. Как у вас тут принято отучу или нежно, с магией, тут как пожелаешь. А теперь бегом за сигаретами. Встретимся там… Где-нибудь. Я тебя найду.

***

Продавщица в беленьком ларьке с надписью «Табак» насвистывала что-то весёлое и перелистывала газету недельной давности. Вряд ли она живёт столь запоздалой жизнью, наверное, просто очень понравились статьи. Эдик всё не решался подойти к этому ларьку. Ему уже давно можно было покупать табачные изделия, он не школьник и давно не пионер, который должен быть примером всем ребятам. Он магистр! И, значит, может себе позволить бунт, а не примерное поведение, даже некое разгильдяйство… — Здравствуйте, а можно, пожалуйста, — Амперян проговорил все вежливые ритуалы и застыл. Он совершенно не знал, что брать. Сигарет было много, папирос ещё больше. — Сигарет? — А вы, молодой человек, смешной, конечно. — Дама в ларьке искренне засмеялась. — Тут всё — табак. Вам что конкретно? Просить «на ваш вкус» Эдику не хотелось. Вдруг эта женщина расценит всё, как заигрывания, а он уже занят, а она подумает, что он ей заинтересован в крайней степени решительности, а Кристобаль… Эдик даже пошатнулся. Но страшные мысли отогнал прочь и уставился своими большими глазами в стекло ларька. Сигареты были разные: коричневые, голубые, белые. Белая пачка «Союз-Аполлона» была особенно красива, но такие обычно курили межпланетники, а Амперян не межпланетник. Космоса и связанного с этим вообще было много: «Полёт», «Космос» собственной персоной. Но «Полёт» выглядел серьезно, а «Космос» сурово. Хотя ничего суровее коричневой пачки «Астры» на прилавке, пожалуй, и не было. А вот пачка с изящным названием «Любительские» выглядела красиво. Такая розовая, ближе к малиновому, и шрифт элегантный. — Любительских! — Довольный своим выбором, чересчур громко попросил Эдик. — Одну пачку… — Тридцать. — Безэмоционально ответила продавщица. Пачку она выдала, но очень серьезно приглядывалась к пятакам, которые Эдик дал ей, как плату за яркую пачку папирос. — Не волшебные? — Всё-таки спросила продавщица, убирая газету куда-то за себя. — Что вы, что вы! — Амперян даже замахал головой. — Нет, конечно. — Ну-ну. А то по лицу вижу — сотрудник НИИЧАВО. Мало ли, что вы там учудить можете. Отвечать на столь резкие претензии Эдик, как хороший мальчик, не стал, и только удалился в тень ларька. На улице была поздняя весна — хорошо и не особо жарко, но в тени ужасно холодно. Амперян поёжился и сразу потянулся за спичками. «Любительские» были удивительны. Почти прозрачные папиросы, в них с точностью проглядывался каждый листик табака. Эдик неумело положил папироску на губу, зажёг от сильно распаленного огня спички и вдохнул дым. Закашлялся он почти мгновенно. Какая-то смольная муть это была, совсем непохожая на дым, который постоянно вдыхался Эдиком при пассивном курении. Кисло, горько и невкусно. Брать такое в рот больше не хотелось и Амперян уныло стоял с тлеющей папиросой в руке. Грустно смотрел на пачку — она была всё такая же красивая, и несколько женственная, значит, наверное, должна была бы содержать папиросы лёгкие, женские, может быть, даже сладкие. Но нет. Облом. — Я знал, что у тебя дрянной вкус. Недаром ты выбрал меня, как партнёра. Но, Святая инквизиция, Эдик, зачем тебе «Любительские»? Это уже не дрянной, это дешёвый вкус! Кристобаль не соврал. Действительно нашел Эдика, даже в тени табачного ларька. Он выглядел, как обычно — больше не злился и своим выходным видом был элегантно привлекателен. Шуба нараспашку, в середине то мая, шляпа, трость… Он переложил трость в левую руку, а правой скользнул по такому же правому, Эдиковому запястью. От таких бесстыдных и близких прикосновений у Амперяна волосы на руках поднялись, и он, со сдержанным вздохом, даже несерьёзно проклял южную наследственность. Но Хунта не заметил. Он осторожно вынул папиросу из пальцев Эдика и больше того не касался. Папиросу легким движением руки просто испарил. — Я что-то сделал не так? — Слишком часто и громко шелестя длинными ресницами, спросил Амперян. — Ты сделал то, на что был способен. Не могу же я ругать тебя за то, что ты прилежный и воспитанный мальчик? — Кристобаль задумался. Сдвинул шляпу ближе к аристократическому носу, помолчал. — Все ошибаются. Не все покупают «Любительские». И, пожалуйста, в этом случае, Эдуардо, будь, как все. Эдик виновато кивнул. Розовая пачка упала на раннюю траву, мгновенно промокла, и почти так же мгновенно исчезла. Наверное, Хунта постарался. — Курить будешь нормальные сигареты, а не эту дрянь, хорошо? — Кристобаль откуда-то достал красно-белую пачку. Это были аккуратные «Marlboro», без подписи от Минздрава, вообще без подписей на русском языке. Красный на упаковке был красив и похож одновременно на высшую степень огня, интеллигентности и похоти. И пахло от пачки лучше — дорого, мягким табаком и, кажется, тонкими белыми нитями синтепона. — А вы их же курить будете? — Эдик осторожно принял пачку из чужих рук. — Я такое не курю… Трубки! Ты же знаешь. Тем более, нужно показать превосходство, то, что мы можем доминировать. Так, через метафору обилия дыма от трубки, что мы можем их задушить! — При этих словах глаза у Кристобаля сверкнули адским пламенем. Он любил вспоминать средневековые времена, но теперь, это выходило за грани ностальгической шутки. — Саше очень не понравится то, как вы не любите ленинградцев. — Как жаль, что мне всё равно. Эдик грустно выдохнул. Привалова было жалко — вдруг в делегации будут его знакомые, а Хунта устраивает… Такое! Но, впрочем, ни он, ни Саша, против инквизитора пойти не могут: Эдику не даст опьяненный разум и влюбленное сердце, а Саша просто неконфликтный и Хунту побаивается. Распечатывать пачку «Marlboro» было одно удовольствие, ведь закрыта она была красиво и со вкусом, и поддавалась гораздо сложнее, чем «Любительские». Но в этом был свой шарм — некая тайна, некий азарт. Эдик осторожно вытянул сигаретку и неумело схватился за неё губами. Кристобаль уже подготовил зажигалку. Кажется, импортная. На отечественный «Огонёк», которым пользовались все курильщики она не была похожа, а других Амперян и не знал. Оттого и наклонился к зажигалке слегка боязливо. — Правильно осторожничаешь. — Хунта звякнул крышкой и чудо техники вмиг выдало огонь. Эдик недоуменно поглядел на Кристобаля, но затянуться сигаретой не забыл. Она подожглась, хорошо разгорелась и от обилия дыма Амперян чуть не задохнулся. Но сдержался. Надо было вести себя прилично. На вкус иностранщина была лучше, чем смесь смолы с родных просторов. Если можно так выразиться, на вкус сигареты были красными. Такими же, как цвет пачки. А дым от них, как обжигающее парное молоко. Только со специями. — Взгляд построже. У тебя такие невинные глаза сейчас… — Кристобаль не курил, но тоже почти задыхался. Только не от дыма, а от своего чего-то. Он всё старался не смотреть Эдику в глаза, и на его руки, и на сигарету в губах. Кажется, такой вид ему нравился, но совсем не в том смысле, который подразумевала серьезность научной конференции. — Нужно посерьёзнее. Непринужденно, но не так, как ты это сейчас делаешь. — А почему с зажигалкой нужно было осторожничать? — Эдик скромно перевёл тему. Такие речи Кристобаля, если бы они только продолжились, заставили бы его сделать ещё более невинный взгляд. Тут рядом люди, но, какая разница, если невинность так тревожит этого святого еретика? — Она бензиновая? Или газовая? — Она магическая. Парочка дней упорной работы и мы с Теодором заключили в неё Инквизиторский огонь. Ребячество, но приятно. — Не представляю, как Фёдор Симеонович на это согласился… — А у него не было выбора, — Кристобаль в упор взглянул на Амперяна. Тяжело и слишком жарко выдохнул. — Молю, Эдуардо, измени выражение лица. Ты должен выглядеть достойно, а не загнанно. Курение — это эстетика, искусство. И ты — искусство. Прими это, исполняй ритуал с достоинством, с довольством собой. — Кристо, я не понимаю, как это… Эдик нервно затянулся. Отвёл сигарету от лица куда-то вниз. Хунта, когда не получает своего — страшен. Но Эдик не понимал, а потому был бы благодарен всем высшим силам, если бы Хунта просто объяснил. Но старый инквизитор не умеет объяснять. Только показывать. Рука на подбородке кажется органичной, но неожиданной, Амперян вздрагивает, и чуть не давится дымом. Но Кристобаль не даёт ему подавится — слишком быстро накрывает пухлые Эдиковы губы своими. Вот так они давно не целовались. Хунта, кажется, даже не задумывается, но принимает на себя весь дым, освобождая чужие лёгкие. И скользит губами везде, от губ до щёк, от щёк до губ, и снова, снова повторяет. И от этого в холодной тени так хорошо и жарко. Но Эдик дрожит — его бьёт дрожь не холода, а наслаждения, настолько сильного, что оно не может быть святым, как должен быть инквизитор. Такое наслаждение от лукавого, от ереси… Хочется упасть на колени и замаливать грехи, прямо с сигаретой в зубах. Но Кристобаль не дает упасть, держит крепко и не выпускает. За кудри, совсем невесомо, и даже приятно. — Ты должен быть невозмутим, понимаешь? — Очень педагогично продолжает свои наставления Хунта. — И расслаблен. Эдик дёргается, чуть не опаляет сигаретой дорогую черную шубу Кристобаля. Так вцепиться в неё, это, конечно, надо было… Невозмутимость, невозмутимость… Как же это можно быть невозмутимым, когда тебя почти берут в сигаретном дыму в тени табачного ларька? Но Эдик старается. Ради сохранения своей жизни и, может быть, удовлетворения Кристо. Лицо у него выходит слегка надменным, но правильно невозмутимым. Теперь с сигаретой во рту он элегантен и Кристо рад. Безумно. Он улыбается, по своему, по бесовски, отвешивает скромный комплимент: — Правильно. Чтобы научиться курить с достоинством, Эдику нужно ещё несколько попыток.

***

На конференции они сидят рядом, но далеко. Рядом — это только кажется, потому что дым от трубки Кристобаля витает повсюду. Ленинградцы уже почти задохнулись, Саша уже почти готов уехать на малую родину. Но Эдик всё прощает Хунте — просто потому что. Объективных причин для помилования у Кристо нет, он должен быть сожжён на костре Святой инквизиции, но… Эдик закуривает. Ленинградцы курят поголовно, а Саша не то, чтобы курит, он от скуки заправил сигарету за ухо и так сидит. Довольный собой и недовольный Кристобалем. А Эдик наоборот, Хунтой слишком доволен. Ему хочется поиграться с этой зажигалкой, подаренной инквизитором, в которой настоящее орудие лишения жизни, но время не самое подходящее. Ведь они все тут что-то обсуждают. Важное, нужное, научное. Скучное. Конференция по поводу вопроса «О смысле жизни», впрочем, на иную, Кристобаль бы и не пришёл. Амперян, как вспоминал тему, по которой все тут и собрались, так сразу улыбался — Хунта однажды сказал ему, что нашёл смысл жизни, но только свой. И что это Эдуардо. А Эдик, как настоящий ученый, промолчал, но радостно — его любили и это приятно, но частный случай не может быть основной научной теории. Единственное, что заставило Эдика досидеть до конца конференции — хищный взгляд Кристо, без устали ловящий каждое прикосновение сигаретного фильтра к Эдиковым губам.