My Heart Will Go On*

«Так дальше не может продолжаться», — обреченно выдохнула Виктория, устало откинув медовые пряди волос назад. Мысли ее были хаотичны и бесформенны, а потому далеки от понимания. — Давай, шевелись! Источником звука служил тучный, откровенно безобразный санитар, подталкивающий Разумовского к выходу. Она узнала его сразу: длинные рыжие волосы, пронзительный взгляд холодных сапфировых глаз и руки, до боли стянутые смирительной рубашкой. Из-за скованных движений, он не мог ничего противопоставить ему, ничком падая на землю. Озлобленный, но не сломленный, он вставал, вот только глаза глубокие и пронзительные стремительно сменялись огненным хаосом, готовым смести все на своем пути. На прогулки его выводили нечасто. Она знала, ведь к числу буйных пациентов не относилась. Видя его таким, сердце Виктории болезненно сжималось. Упиваясь мнимым превосходством, он сплевывал себе под ноги, хмуро оглядываясь в поисках новой жертвы. Когда-то его липкий взгляд пал и на нее, но вспоминать об этом не хотелось. Он находил это забавным, но самым страшным было то, что такие методы поощрялись. Руководство закрывало глаза, а душевнобольным никто не верил. Не привлекая внимания, она направилась к самой дальней скамейке, на которой расположился Разумовский. Худой, без кровинки в лице, озлобленный на весь мир и непонятый, он недвижно сидел будто статуя, заключенная в тюрьме одной эмоции. Плечи его были опущены, а лицо не выражало никаких эмоций. Оповестив о своем присутствии коротким кашлем, Виктория села рядом, не решаясь заговорить. Разумовский не обращал на незнакомку никакого внимания, а она продолжала сидеть рядом, комкая края белой сорочки. Так началась их история.

***

Она увидела его снова, спустя неделю. Теперь он стоял в тени, облокотившись о стену, наблюдая за ней. Все такой же болезненно-бледный, истощённый и озлобленный, но с едва загоревшимся огоньком интереса в янтарно-желтых. Виктория поджала губы, обдумывая что-то, а после медленно направилась к нему, чувствуя, как у нее дрожат колени. — У меня кое-что есть для тебя. — Под его пристальным взглядом, она чувствовала себя неловко, однако не побоялась сделать шаг навстречу. — Твои губы в плачевном состоянии. — Опустив глаза, Виктория достала из кармашка гигиеническую помаду. Птица вскинул бровь, наблюдая за ее действиями. — Не возражаешь, если я помогу? — Хочешь помочь? — Скользнув взглядом по хрупкому тельцу, Птиц облизнулся. Виктория решительно кивнула, наконец усмирив волнение. — Ну что ж, помоги, если не боишься. Проблема была в том, что она не боялась. Разве что.... стеснялась? Разумовский был значительно выше, пришлось встать на носочки, чтобы было удобно. Вид его губ и впрямь был отталкивающий: сухая, местами потрескавшаяся кожа, следы запекшейся крови, которые Птица постоянно слизывал. Неудивительно. Его пичкали транквилизаторами, которые влияли на функционирование слюнных желез; оставляли без еды и воды на сутки; систематически били. Она слышала о тех ужасах, что творились в северном крыле. — Потерпи, — размазывая маслянистую субстанцию по израненным губам, Виктория старалась игнорировать пристальный взгляд янтарно-желтых глаз. Разумовский не сказал ни слова в тот день, лишь продолжил наблюдать, подмечая как она краснеет.

***

— Ее когда-нибудь снимают? — указав на смирительную рубашку, Виктория двинулась ближе, перебирая пальчиками белые ремешки. — На ночь. — Больно наверное? — коснувшись тонкого ремешка, она попыталась понять как его снять, но Разумовский пресек ее попытку, оттолкнув. — Не трогай, — шепчет угрожающе тихо, сощурив глаза, — если заменят, нам придется несладко.

***

— Хочешь яблоко? —... — Не люблю зеленые, от них у меня болит желудок. — Я понимаю, у тебя проблемы со зрением, но чтобы не заметить смирительную рубашку? — У меня близорукость вообще-то, — качнув головой, Виктория развернула салфетку с яблоком, — я все предусмотрела. Фрукт был аккуратно нарезан на шесть равных долей, полностью готовый к употреблению. Птица одарил ее таким взглядом, который она не могла прочесть. Пока не могла. Не понимала, что скрывается за его странной ухмылкой и почему вдруг, он покорно приоткрыл рот, принимая угощение с ее рук.

***

После болезненных инъекций, Разумовский чувствовал себя скверно. С трудом передвигался, мочился кровью, а в редких случаях, когда организм работал на пределе своих возможностей, его под руки волокли под капельницы. После у него не было физических сил, он мог лишь тяжело дышать, опустив голову на ее плечо, пока она тихо плакала, нежно перебирая потускневшие рыжие пряди. — Не плач, я уже в порядке. — Не говори, ничего не говори. Она хотела забрать его боль. Облегчить его страдания. Хоть на миг дать почувствовать себя нужным. Осторожно, она берет его лицо в свои ладони и едва дыша, касается теплых губ, чувствуя горечь на собственных. Слабо улыбнувшись, Птица уткнулся в ее шею, впервые за долгое время почувствовав себя лучше. — Голубка моя.

***

Они не виделись тринадцать дней, кажется. Птица высматривал, ждал, злился, душил в себе любые проявления человечности, ненавидел, но упорно продолжал ждать. Что-то внутри неприятно жгло, пузырилось и множилось, перетекая из одного состояния в другое. Дикий и необузданный, он ходил из одного угла в другой, будто загнанный зверь. — Голубка моя.

***

Он целует ее впервые. Смирительная рубашка не позволяет ему коснуться ее в полной мере. Ему становится все трудней сдерживать себя, а ей расставаться с ним. — Что привело тебя сюда? — оторвавшись от ее губ, наконец он озвучил то, что его беспокоило больше всего. — Ничего из того, в чем бы ты мог подозревать меня. Я оказалась не нужна своей семье. — Вот как, — сощурив глаза, Птица поддается перед, — Расскажешь? — Для тебя это важно? — зачесывая рыжие пряди назад, кареглазая улыбнулась. — Хотелось бы знать кого я беру в сообщники. — поддавшись ласке, мужчина расслабился, прикрыв глаза. — Не хочу быть твоим сообщником, убийства не для меня. — Я оскорбился. — Я серьезно, Птица.

***

Она ощутила первые нотки возбуждения, когда теплые ладони опустились на бедра, прижимая к разгоряченному телу. Чем больше Птица прикасался к ней, тем сильнее становилось ее желание. Не прошло и пары минут, как она почувствовала приятное тепло между ног, к которому добавилась тягучая тяжесть внизу живота, делая ее нежной и податливой. Ее соски вмиг затвердели, проступая сквозь тонкую ткань сорочки, призывно маня к себе. Голова закружилась от желания, но Птица предусмотрел это, потому сильнее прижался к ней, не оставляя ни миллиметра меж их телами. — Ты еще хочешь? — Виктория откинула голову ему на грудь, чувствуя, как длинные пальцы скользят по шее, несильно сжимая. — Я хочу тебя, — шепчет на ухо Птиц, — Хочу тебя с того момента, как впервые увидел, но теперь, когда я знаю, какие звуки ты издаешь во время оргазма, я хочу тебя еще больше. — Боже.... Извернувшись в его руках, Виктория позволяет Птице закинуть себя на плечо и отнести в их спальню. Она не возражает. Льнет к нему, целует, гладит, стонет, пока он стягивает ее сорочку и толкает на кровать, прижимаясь своим обнаженным телом к ее. Трусиков на ней нет, что несомненно вызывает улыбку на его лице. — Плохая девочка. — Но тебе это нравится, признай. Птица не отвечает, лишь касается ее. Мягкие на ощупь ладони оглаживают талию, скользят выше, накрывают упругие груди, сжимая. Его прикосновения находят отклик в ее теле сладкой истомой внизу живота и Вика неосознанно подается навстречу теплым рукам. Птица улыбается, продолжая неторопливые, умелые ласки, погружая в омут приятных ощущений. Массирует упругую мякоть, наслаждаясь стонами любимой женщины. Виктория закрывает глаза и откидывается на подушки, трепеща в руках любимого, желая ощутить его достоинство между ног. — Ты сводишь меня с ума, ты это знаешь? — Его губы в миллиметре от ее ловят каждый вздох, вынуждая действовать решительнее. Пальцы так правильно сжимают темно-розовые холмики от чего Виктория выгибается на шелковых простынях, приподнимая бедра. Его касания — жидкий огонь, поцелуи — сладкий мед, глаза — огненный хаос, заглядывая в которые душа превращается в жалкий пепел. — Поцелуй меня. И он целует. Горячо, мокро, страстно. Сжимает в своих руках, придавливая собой. Его тело — теплое, потное, живое. Влажные от поцелуев губы касаются шеи, острые зубы прикусывают нежную кожу, доводя до исступления. Она тонет в этих ощущениях, отвечает ему с не меньшей страстью, но не пытается подавить. Знает, он не позволит. — Любимый, — дышать становится трудней, когда Птица вжимается сильнее, дает почувствовать как сильно нуждается в ней. Он готов. Она чувствует. Виктория опускает глаза, рассматривая подрагивающий двадцатисантиметровый член, находящийся в опасной близости от ее разгоряченного лона. Проступающие под кожей сосуды и вены, влажная темно-розовая головка.... Идеальный, как ей кажется. Проследив за ее реакцией, Птица облизывает губы и целует ее. Их губы сливаются в безумном танце страсти. Горячий язык скользит от подбородка до груди, щекоча и возбуждая, заставляя стонать от удовольствия, ощущая как все тело начинает покрываться мурашками. — Я чуть не забыл про десерт. — Мм? Раздвинув ее бедра шире, Птица тяжело задышал, опускаясь между ними. — Сколько влаги. Под пристальным взглядом ее щеки заалели, выдавая стеснение. Виктория попыталась свести бедра, но Птица не позволил, крепко удерживая. — В чем дело? — Не знаю, я не... Договорить она не успела. Проворный язык скользнул по влажной и теплой промежности, выбив весь воздух из легких. Следующие тридцать минут, Виктория могла лишь стонать, цеплялась за простыни, пока Птица вылизывал ее, устроившись между ее широко разведенных ног. Его длинный гибкий язык методично давил на самые чувствительные точки, заставляя задыхаться, не в силах ни сдвинуться, ни пошевелиться. — Сладкая девочка. Птица крепко держал ее за бедра, надежно фиксируя на месте. Виктория, поначалу, пыталась прервать эту сладкую пытку, ерзая и приподнимая бедра, а затем начала кончать снова и снова, содрогаясь от импульсов, пронзающих тело. Птица методично вылизывал ее, размазывая выделения и слюну по округлым бедрам, и промежности. — Я не могу... Остановись, пожалуйста..... Ахххх... Аааахх.... — Голубка моя, — причмокивая, Разумовский показательно облизывает губы, вновь нависая на любимой, — Ты готова? Он целует ее нежно и трепетно, дает почувствовать собственный вкус и так пошло стонет в приоткрытые губы, что внутри все сжимается. — Пожалуйста, Птица. — Скажи, — толкается в нее бедрами, — скажи мне. — Войди, — подрагивая в нетерпении, она проводит кончиком носа по влажной шее, — пожалуйста. — Выполняю. Ощутив, как он медленно входит, Вика тяжело задышала, чувствуя как он растягивает ее изнутри. Член у Птицы был довольно внушительных размеров, потому на начальных этапах секс всегда вызывал легкий дискомфорт. Первые движения были медленными и нежными, но постепенно Птица начал наращивать темп. Мясистый член двигался в ней с той скоростью и глубиной, которая была для Виктории оптимальной, пока что. Она знала, одним разом они не ограничатся. В памяти всплывает их первый раз, дурманя сознание. Она не заметила как оказалась на мягком ковре, прижатая крепким телом, жадно вбивающимся в нее. Прежде ей не приходилось испытывать ничего подобного. Они занимались сексом лицом к лицу, его губы скользили по разгоряченной коже, вылизывая почти с остервенением. Их секс мог быть быстрым или медленным, нежным или грубым, неважно. Он сводил с ума одинаково, ввергая обоих в близкое к предоргазменному экстазу безумие. Разум подбрасывает все более развратные картины, а между тем Птица продолжает трахать ее, крепко удерживая за бедра. — Обещай, что останешься со мной, — шепчет Птица, задыхаясь в собственных стонах, и его слова — будто гром среди ясного неба. Внезапно, быстро, разительно. — обещай, что будешь со мной несмотря ни на что. — Обещаю. — Обхватив его бедрами, Виктория прижалась к разгоряченному телу, массируя клитор, чувствуя надвигающиеся освобождение. Оргазм взорвался в ней, заставив запрокинуть голову и закатить глаза. Ее тело напряглось и она задрожала, чувствуя как волны удовольствия разносятся по всему телу. Виктория улыбнулась, целуя Птицу в плечо. Она не двигалась, не отвечала, просто наслаждалась теплом его тела. Она все еще помнила их первую ночь в этом доме, и первый поцелуй, который расставил все точки над "и". — О чем думаешь? — Вспоминаю наш первый раз, ты был таким голодным. Это было правдой. Разумовский был очень страстным мужчиной. — Я и сейчас голоден, — улыбнувшись, Птица крепче обхватил Вику руками и перевернул, приподнимая ее бедра. — Ты ведь знаешь, что нужно сделать, не так ли? Улыбнувшись, Виктория прогнулась в спине, расставляя бедра шире. Вид сзади был просто потрясающим, вынуждая Птицу прижаться к ней, глухо зарычав. Его руки ласкали ее тело, не пропуская ни миллиметра. Спустившись ниже, он провел кончиком носа по нежной коже вдоль позвоночника, касаясь губами выступающих позвонков. — Птица.... Потираясь о него, кареглазая игриво толкнулась назад, повернув голову. Он вошел в нее медленно, мучительно медленно, сжимая талию. Выгнувшись, она прижалась к нему вплотную, помогая двигаться. Постепенно движения ускорились, став более резкими, но не менее приятными и чувственными. Птица сильнее задвигал бедрами, лихорадочно зацеловывая ее шею и плечи, проникая в головокружительную горячую тесноту с пошлым хлюпаньем. Рука скользнула между бедер, усиливая ощущения. Лаская пальцами припухшие влажные лепестки, Птица отпустил себя, вгоняя член в сочную розовую дырочку. Всякий раз, когда бедра Разумовского бились об упругие ягодицы, Виктория закатывала глаза, задыхаясь. Темп был просто идеальным, удовольствие неуклонно нарастало с каждым новым толчком, вознося на вершины блаженства. — Господи, Птица! — Ее стоны становились все более громкими, смешиваясь в его. — Готова? — Да, пожалуйста.... Оргазм более сильный, чем предыдущий пронзил кареглазую снова, когда разогнавшийся Птица резко кончил, наполняя ее горячим семенем. Сжав любимую в объятиях, он уткнулся носом в изгиб ее шеи, прикусывая взмокшую кожу. Под тяжестью его тела, Вика опустилась на кровать, уткнувшись лицом подушку. Ее тело все еще била мелкая дрожь, напоминая об удовольствии, что дарил любимый. — Моя, — тяжело дыша, Птица сглатывает вязкую слюну, сжимая округлые бедра, — любимая.... вжимается в нее, толкая себя так глубоко, что перед глазами все плывет от возбуждения. — Люблю тебя, — перевернувшись на спину, она прижимается к нему, наслаждаясь лаской, — люблю, Птиц. — Люблю. Краткий солнечный луч заглянул в полутьму просторной комнаты через тонкую полоску оконного стекла, скользнув ровной полосой яркого света по изголовью кровати, задерживаясь на красивом лице спящей девушки. Невольно улыбнувшись, она перевернулась на живот, прижимаясь к Птице, чувствуя как крепко он сжимает ее талию, не позволяя отстраниться. Конец.