горе луковое

Призрачные, притягательно-неживые в своей мрачности, они стоят, будто отрешенные, глазея на Виолетту. Пистолет у виска, курок, спусковой крючок, последние вздохи, более глубокие. Хочется надышаться перед смертью. Печальные глаза, застывшие в них слёзы и дрожащие руки. — И ты будешь мертва. Потому что тебе не хватит ума, Виолетта. Сколько раз за жизнь ты была Виолеттой, милая? Мужчина резким движением поправляет оружие. А распахнутые глазницы выдают его собственный мандраж. На его вопрос никто не отвечает. Девушка лишь усмехается, чувствуя боль в районе груди — острую, вещающую о правдивости его речи. И он продолжает, ликуя: — Как думаешь, они готовы смотреть, как ты умираешь? И высматривает тех, что в клетке. Муторное, пристрастное оглядывание в ответ. Их затуманенные взгляды, вперемешку с печалью, выдают всю горечь. Виолетта хочет умереть. Виолетта не знает, спасёт ли она их своей смертью. — Вы готовы, милые дамы, видеть, как она умирает? — он не останавливается. Кричит, заставляя сжаться от страха. — Готовность — это ведь смирение. Они смирились. Вилка улыбается. Так печально, с долей эгоизма приближающейся смерти, улыбается, зная, что её ждёт облегчение. Улыбается надменно, понимая, что их ждут муки жизни. — Они молчат, милая. Это и есть смиренность? — Да, — и голос подрагивает. Она убеждает его, не зная наверняка. Виолетта подозревает, что ей осталось не дольше минуты. И в потоке ненависти ко всему живому, когда инстинкты животного подсказывают выбраться любой ценой, она кидает взгляд на неё. В клетке, сжимая руками решетку, Лиза покусывает от нервов губы и не отводит от неё взгляда. Вилке хочется рассмеяться. Дрянь переживает. Внутренняя дрянь Вилки тоже стучится о сердце, крича, что ей жаль. Их история не закончится славно. Вилка тягуче-медленно моргает, смотрит на замок, что на двери чёртовой клетки. Оглядывает и остальных: девушки плачут. Внутренний ребёнок хочет разбиться о стену. Ещё никогда и никто так не скорбил по всё ещё живому человеку. — Ты умрёшь, потому что ты была глупой. Потому что твои друзья глупы. Потому что все кругом глупы, милые мои! — Да, — и сердце опускается в пятки. Как и взгляд. Пока его рука крепко сжимает талию, а пистолет покоится у чужого виска, Виолетта смотрит снизу-вверх на его запястье. Четыре цифры. Как и на замке клетки. Грёбанный маньяк тот ещё символист. Такой же пристрастный защитник прекрасного, как лучшие из Серебрянного Века. Разгадка была близко. Их спасение заточено там, где и смерть. Прозаичность. У Виолетты пульсация по рёбрам, агония в груди и поджатые губы. Она Лизе в глаза смотрит. Смотрит с некой надеждой, открывая рот. И усмехается. Та кивает вовсе незаметно. Выжидающе сверлит своими карими, хватая решетку сильнее. Вилка кидает взгляд на Кристину. Та перебирает длинные волосы, время от времени пытаясь погнуть чёртову клетку. Руки красные до изнеможения. А после смотрит на Киру. Лёгкая усталость с синяками под глазами и неживой, убитый в край, взгляд. Её мнимая ненависть сменяется удивлёнными, неверящими взглядами в никуда. Вилка усмехается, переводя внимание на Рони. Убитая надежда, щенячья преданность и печаль. Вздымающаяся грудь, безвольность характера и слёзы. И она смотрит на Лизу. Смотрит, моргая мягко и медленно, улыбаясь. Вертит головой еле заметно, а потом говорит: — Я горе. Луковое, — и поднимает брови, сверля карие глаза. В пространстве летают искры. *** Затхлый запах, бензиновые лужи, деревянная оббивка и бочки. Смрад, несящийся из помещения, будто заброшенная скотобойня вновь ожила, заставляет щуриться. Виолетта открывает глаза, испуганно пялясь. Руки нещадно ноют, и в попытке пошевелиться, не сдвигаются с места. Глаза тут же остервенело расширяются: привязана. И голос, громкий, ликующий, кричит: — Проснулась главная героиня! И Вилка, наконец, вглядывается перед собой. Клетка. И в ней девчонки. Смотрят на неё, всхлипывая. Три пары карих и одни голубые. Нещадное сердебиение, опустошенность с примесью отречённости во взглядах. Иногда на лицах таится надежда. Сверкает белесыми полосами, пластами накладывается на лицо Виолетты. Взгляды, от которых трепещет сердце. — Что происходит? — она орёт, пытаясь выбраться, но руки сильно привязаны. — Ты на смертном одре, Виолетта, — тянет голос властно, будто что-то приказывает. И в пятки подбирается оцепенение, а после плещется по мышцам выше, заполняя страхом всё тело. — Хочешь побороться за ваши жизни? — голос, явно мужской, грубый и строгий, с нотами самолюбия бьёт по ушам. — Да, — возможно, она спрашивает. Вероятность, что Вилка осознает происходящее, минимальна. Но она глядит на девушек, которые, кажется, понимают меньше, чем она. — Кто ты? — надрывно звучит следом. Она орёт, впадая в крупную истерику. — Я твой главный страх, милая. Наивысшая прихоть Господа, личная защита Дьявола. Я тот, кто видит тебя насквозь. Я — понимание. — Понимание? — она издаёт смешок. Зыркает наверх, прям в потолок — деревянный и сгнивший. Ощущение, что он вот-вот развалится и упадёт вниз. — Да! Что понимаешь в жизни ты, Вилка? — Много чего. И она задумывается, глядя на девушек. У тех сбившееся дыхание. Они, словно загнанные лани, наблюдают за происходящим. — Поймёшь ли ты, что для того, чтобы выжить, нужно лишь открыть клетку? Ты можешь открыть клетку? — Если развяжешь меня, — хрипит девушка, всё ещё предпринимая попытки освободиться. — Нет, милая, тебя никто не поймёт с условиями. Правда жизни — люди понимают лишь то, что проживали сами, — голос постепенно становится выше. — Здесь код, — орёт Рони. И рукой нещадно долбит по замку. — Сколько цифр? — устало спрашивает Виолетта. — Четыре, — выдыхает Лиза. Сидя в углу, она сжимает кулаки, тяжко вздыхая. Виолетта усмехается. — И что мне нужно сделать, чтобы открыть клетку? — она смеётся, глядит наверх, взглядом ища хоть что-то, — Угадать код? — Да, милая, браво! Ты должна быть умна настолько, чтобы угадать код! И у тебя всего сто тысяч вариантов! И должна быть настолько хитра, чтобы без слов этот код объяснить своим подругам. Иначе — пуля в голову. — Кому из нас? — Кого выберешь. Сегодня ты — королева, твой выбор будет исполнен. Виолетта задумывается. Голос туманно успокаивает, непонятно даже почему. Она глядит на девчонок, которые в истерике, но каждая в разной. И, обдумав, выдаёт: — А если они сами угадают код и откроют её? — Тогда я благословлю великим будущим каждую, клянусь! Если это и впрямь произойдёт, если твои подруги настолько умны, я торжественно клянусь, что сделаю огромный подарок вам. Девчонки переглядываются. Каждая думает о своём. Виолетта оглядывает их с долей страха и непонимания. А голос продолжает вещать. — Ведь люди погрязли в глупости. Ты согласна со мной, Вилка? — Наверное, — губы дрожат, а руки наивно пытаются выбраться из хватки, — Почему я не в клетке? — Брось, милая, ты знаешь почему. В отличии от всех остальных, в тебе осталась капля доблести и понимания мироустройства. Ты одна из них способна поговорить со мной. И одна из них способна умереть с честью. — Почему мы здесь? — Потому что людям не хватает понимания. И голос смеётся, от чего у Виолетты сжимается сердце. Она оглядывает сарай снова. И когда наступает молчание, Кристина, бродящая по клетке туда-сюда, выпаливает: — Я тебя убью! Я найду тебя, сука, и убью! Дай мне только выбраться отсюда. Она, с красным абсолютно лицом, смотрит наверх, откуда голос. Бьёт металлические прутни решётки, выкрикивает вовсе не своим голосом и плачет. Её гнев настолько велик и силен, что у остальных замирают внутренности от сожаления. Вилка успокаивается. Понимает, что пытаться выбраться бесполезно: она привязана намертво. — Кто-то помнит, как мы сюда попали? — Нет, — вещает Кира, вертя головой. Растерянно смотрит ей в глаза, испуганно и часто дыша, — я же сплю, да? Я сплю. Девушка голову запрокидывает, плача тихо и почти безжизненно. Руки трясутся немощно, и Виолетта понимает, что та вот-вот сдастся. Кира бьёт себя по рукам — не верит. Она отрицает факт нахождения здесь так сильно, что прикрывает глаза от усталости. — Я тоже не помню. Пустота просто, — плачет Рони, открывая и закрывая рот, — Что мы будем делать? Она зыркает на Вилку с сожалением. Ревёт, сжимая руку Лизы, и всхлипывает громко. Вилка поджимает губы. — Вы видите хоть какие-то намёки? На код, — она хрипит, разглядывая девушек. — Нет, ничего, — вертит головой Лиза. Она взгляд на Вилку кидает. Печальный, пустой и безжизненный. Опускает голову в колени, пряча слёзы. А голос снова появляется. — Ну что, Вилка, ты поговоришь со мной? — Давай, — она кивает, думая, что это абсурд. Усмехается. — Расскажи мне, как, будучи умной, можно было потерять рассудок, а? Как можно было стать такой жалкой? — Жалость — это растяжимое понятие. И никак не относится к тому, что тебя кто-то жалеет. — И скатиться в яму глупости, по-твоему, не жалко? Отречься от всего, что уважала, окунуться в грязный и развратный мир, а? — Если этот мир приносит мне удовольствие, то это лишь моё дело, — она хрипит, закидывая голову: так легче, — Иногда людям приходится отречься от того, что они уважали. Потому что это отрекается и от них. — И что, милая, отреклось от тебя? Честь, достоинство? Или, может, люди? — От меня отреклась жизнь, — и скалится угрожающе. Даже когда в проигрышном положении. — И что, в жизни осталось хоть что-то, что ты уважаешь? — он смеётся. Так мерзко, что хочется убиться. — Конечно. Насмешки от Госпожи Удачи, — она усмехается, переводя взгляд на Лизу, — когда дарят лишний грамм. — Вот это ты считаешь жизнью? Забава, да и только! Ты же психолог, Виолетта, неужели не соблюдаешь то, что прописываешь другим? Советы. — Тренера не играют. Наигрались. Он хмыкает. Громко. Задумывается будто, выжидающе молча. — За двадцать один год ты успела разочароваться в жизни. Неужели это не повод не дать очароваться ею другим? — Не моё дело, — она улыбается, в глаза каждой из девчонок по очереди смотря, — они в праве очароваться. Башмакам плевать, в какой грязи их таскают, верно? — И как давно ты сняла башмаки? — Когда они испачкались. Ненависть. Воспоминания, въевшиеся в кожу и боль. Виолетта пускает одну скупую слезу. Смотрит на Рони, которая даже глаз на неё не поднимает, и вздрагивает. — Твои подруги жизнью очарованны. Видишь? Они живут, наслаждаются жизнью. — Я знаю. — И они не пускают тебя в свою очаровательную жизнь, верно? — Неправда! — выпаливает Рони, поднимая голову, — Что ты от нас хочешь? Что тебе сделать? Я всё сделаю, блять, я всё сделаю, просто отпусти нас! — Я отпущу вас лишь тогда, когда ваше понимание спасёт вас. И голос ликует. Вновь замолкает, а Виолетта истерично смеётся вперемешку со слезами. На неё смотрит лишь Лиза. Разглядывает, одними глазами успокаивая. А Вилка, всё ещё в истерике, выдаёт: — Девчонки, придётся умереть мне. Мы не разгадаем код. Он не дал ни одной подсказки. — Да какой умереть? Мы блять выберемся, понятно? — Кристина кричит, пиная решетку, — Я убью его! Я клянусь, что убью его! И Кира поднимает голову, испуганно и ошарашенно смотря: — А, может, я в трипе? Психоделики приняла? — Нет, потому что мы все тоже здесь! Или мы коллективно сошли с ума? — Успокойтесь, — чеканит Лиза, поднимая голову, — думаем логично. Виолетте умереть нельзя, вам тоже. Эй! И она обращается к голосу: — Убей меня! Добровольно! И отпусти их. Тебя это устроит? — Ого, какие жертвы! Неужели, Лиза, тебе не плевать на всех вокруг? Голос удивлённо тянет звуки. А Лиза, усмехаясь, говорит: — Именно потому должна умереть я. На себя мне тоже плевать. Неужели, такая, как я, достойна жить? — Хорошо. И молчание. А после Виолетта видит на лбу у той прицел. Красный импульс, как самая яркая метка. И кричит остервенело, как только может, пока Лиза пускает скупую слезу. — Эй! Нет! — Вилка глазами по лицу чужому проходится, будто умоляя, — Нет! Меня убьешь, её не трожь. — Вилка, — цедит та шепотом, улыбаясь сквозь слёзы, — пожалуйста. Пульс. Громкое сердцебиение и мольба во взгляде. А Виолетта лишь головой качает, на своем стоя. — Твоё слово — закон, милая, — голос смиренно произносит, и со лба прицел исчезает. Виолетта тяжко и, одновременно с тем облегчённо, вздыхает. И воспоминания накатывают. Это же Лиза. Девчонка, с которой у них с первого дня не сложилось. Та, с которой они спорят чаще, чем Виолетта строчит дороги на зеркале. Та, которая презирает одним взглядом. У них инь-янь, качели, тихие усмешки и беспрерывная неловкость. Их познакомили другие: Кира, с которой Вилка делит граммы, Крис — та ещё душа компании, вперемешку с вечными скандалами, и Рони, которая для Виолетты самый близкий человек. Они познакомились, чтобы не сойтись характерами. Чтобы тайно друг другом восхищаться наравне с презрением. Чтобы Виолетта незаметно пыталась вдохнуть её запах. Она вспоминает каждую общую посиделку у Кристины. Каждый раз, когда после полуночи, они шли на балкон говорить, пока все спали. Обсуждали себя. Мягко улыбались, а следом выплевывали оскорбления. Потому что каждая умеет стоять на своём. И голос возвращает в реальность искромётно. — Виолетта, почему ты спасла Лизу? Это любовь сделала тебя такой жалкой? — Каждый заслуживает жить, — выплевывает она, отводя от Лизы слезящиеся глаза. — Это печально, милая. Жаль, что это не любовь. Только она дарит людям понимание. Потому глупцы счастливы, если любят. Им доступно больше понимания, чем остальным. И Виолетта усмехается. Они с Лизой никогда друг друга не понимали. А та прикусывает от нервов губы и поднимает брови домиком. — Виолетта, — вновь начинает мужчина, — ты готова умирать? — Я готова умирать. И четыре пары глаз пялятся на неё. — Ты потеряла свой потенциал, так и не стала умной, ты не познала любовь. Тебе не будет жаль прощаться с жизнью? — Будет. Но кто такой человек, и человек ли это вовсе, если ему не жаль? — И смерть встретит тебя как следует! Пожалеет, я обещаю. — Да блять, отъебись, ёбанный маньяк! — орет Кристина, — Что за пиздец происходит? — Каково будет вам, зная, что из-за своей глупости, вы убили Виолетту? Ведь вы не раз говорили, что она роет себе могилу, не лицемерие ли это? Почему теперь, Кристина, ты будешь жалеть о её смерти? И Рони плачет навзрыд. А Вилка усмехается, в глаза Лизе глядя. Её никто не поймёт, кажется, никогда. Та губы поджимает печально и разочарованно всхлипывает. — К чёрту, девчонки, мы увидимся в раю. — Виолетта, милая, не хочешь ли ты что-то кому-то сказать? Индульгенция в действии. — Хочу сказать, что всегда понимала каждую из вас. И она молчит, усмехаясь. А мужчина выходит, наконец, широко улыбаясь. И Виолетта видит пистолет. — Вам не хватит любви, чтобы понять друг друга. И ума тоже. Мне придётся наказать вас за это. Вы не высокие люди, вы не способны чувствовать прекрасное, ваша любовь застряла в алкоголе и ссорах. Вы пропащие, милые дамы. — Пообещай, что отпустишь их. — Я сдерживаю обещания. И я обещаю отпустить их. И он подходит, грубо хватая и развязывая ей руки ножом. А после обнимает за талию, усмехаясь, и подставляет пистолет к виску. Виолетта смотрит Лизе в глаза, кажется, последний раз. И теперь видит в них, что та её не поймет никогда. Что ей не хватит любви к Виолетте, чтобы понять. Но она Лизу не винит. Улыбается, вспоминая время, проведённое вместе. Когда они сидели на балконе в Кристининой квартире, откинув свои предрассудки, и говорили о том, что на уме. — Мы все, как стадии принятия горя, знаешь, — смеётся индиго, подгибая колени к себе. И смотрит вдаль, на звёзды. — В смысле? — Каждый проживает жизнь по-разному. Гневом, торгом, депрессией. — Значит, жизнь — сплошное горе, — подтверждает Виолетта. — Да, и я об этом, если жизнь — горе, то твои чувства — лишь одна из стадий по порядку. — Иногда мне кажется, что смысл жизни в принятии нашего горя, — индиго её оглядывает на секунду, — тебе, например, стоит принять, что ты законченная наркоманка, знаешь ли. — А тебе, что ты последняя дрянь, каких только поискать. И Виолетта ей улыбается, заглядывая в глаза. А потом смотрит на звёзды тоже, затягиваясь дымом. Вилка сожалеюще смотрит на Лизу в послений раз. Слёзы сами стекают по лицу. Смотрит и Кристина, и Рони, и Кира. Они все ревут, словно умрёт кто-то важный. *** — Я горе. Луковое, — и поднимает брови, сверля карие глаза. В пространстве летают искры. Лиза видит, как чужой палец сжимается, норовя нажать на курок. И тут же подбегает к замку, набирая заветные цифры. Глаза, застелённые слезами, пылают от боли. 2135 Она не может прогадать. Кристина — гнев, Кира — отрицание, Рони — торг. А сама она принятие. Пятая по порядку. Они всегда умели смотреть друг на друга без слов. И замок открывается. Мужчина удивлённо вздыхает, отходя, руки вверх поднимает, удивлённо их оглядывая. — Надо же! Это удивительно! Они выбегают из клетки, а Лиза падает в объятья Вилки мигом. Плачет, обнимая её крепче, и понимает, что мужчины и след простыл. Они все в шоке. Ноги подкашиваются, а сказать слова не могут. Лиза ревёт, гладя её по лицу, а Виолетта выдаёт удивлённо: — Ты поняла. — Да, да, я поняла. И Лиза, не теряя ни доли мгновений, тут же охватывает её лицо руками, прижимая к себе. Целует сдавленно, кратко и быстро, раз за разом касаясь губами чужих. Вперемешку со слезами и на подкашивающихся ногах. — Я люблю тебя, — в губы. Дрожащие ресницы и сжимающие лицо ладони. Затуманенные глаза и расширенные зрачки. — И я люблю тебя. Я люблю, тебя, слышишь? — Вилка в истерике, снова её целует. Плачет и сжимает руками талию. Та загнанно кивает. И теперь, наконец, наступает понимание.