Письма из белой комнаты.

Письмо 1.

Я пишу это из комнаты, залитой белым светом. Нас тут двое. Я и ещё один. Мы с ним полностью одинаковые! У нас нет имён. Но мы словно близняшки. Бесконечно копируем друг друга. Нам вместе так весело! Вначале с нами был голос. Какой-то тяжёлый и не похожий на наши. Он говорил: "Вы должны вырасти и понять, кто вы есть!" Потом он учил нас спать и видеть сны. Сны здесь дело особое. Во сне и только в нем мы можем вспомнить, кто мы есть на самом деле. Сны влияют на нашу реальность. Голос говорит, что, если мы будем много спать, то скоро изменимся и сами. Интересно, что бы это значило. Я хочу записать все в виде писем. Не знаю, почему. Потому что нас тут двое. И нам весело. И потому что, может быть, так я оставлю небольшой след. Ведь тут только мы и залитая светом белая комната. Вдруг потом, когда мы вспомним, кто мы, мы забудем, кем были сейчас в этот самый момент? Это страшно. Забыть. Поэтому я и пишу.

Письмо 2.

Мы спали. Очень много спали. Когда я проснулся, то увидел, что у моего собрата появилась парочка лишних ног. "Не смотри!" — крикнул он, запустив в меня своей подушкой. "Делов-то!" — думаю я. А потом смотрю и замечаю, что волосков на моих руках стало как-то больше. "Вот умора!" — думаю и кричу ему: "Тебе с твоих ног смешно? А ты посмотри на мои руки!" Мы смеялись как два наглухо отбитых идиота. Мда. Но как-то невесело. Кто же мы, черт возьми?

Письмо 3.

В этой белой комнате нет совсем ничего. Мы только и делаем, что спим. Спим, а потом ужасаемся. Возвращение в реальность становится все болезненнее. И каждый раз хуже от того, что здесь все ослепительно белое... Где тут окно? Я хочу впустить свежий воздух! Где еда? Во сне я иногда ем. Здесь я не ем никогда. Почему мне кажется, что в этом месте нет совсем ничего? Только белые стены и две белых кровати... Белая бездна, белый провал... Аааах, голова раскалывается на части! У моего друга выросло ещё несколько пар ног. Ему уже сложно перемещаться. Почти весь день мой товарищ не выбирается из постели и лишь тихонько плачет. Плачет, что не сможет больше ходить. Плачет, что он теперь навсегда прикован к постели. Я не лучше. Мои руки уже сплошь покрылись шерстью и как-то усилились, стали массивнее. Мне кажется, они даже стали ощутимо длиннее. Достают теперь мне до колен. Я иногда веселю своего друга. Махаю этими огромными ручищами и кричу "Ви! Ви! Ух-хо-хо!". Не знаю, почему именно это, но слова так и просятся на язык, будто я танцевал так всю жизнь с самого детства. Ему это нравится. И он смеётся. Иногда в такие мгновения кажется, что все как и было вначале. Никаких меховых рук и никаких множественных ног.

Письмо 4.

Чем дальше идёт время, тем все больше мы сходим с ума. У моего друга уже столько ног, что я не могу сосчитать. А сегодня у него вырос новый глаз. Мне все сложнее и сложнее писать этими руками. Кожа на них стала грубой. Пальцы почти не гнутся. Лицо моё тоже странным образом искажается. Нос стал каким-то приплюснутым, глаза — выпученными. Заострились клыки. Ноги как-то уменьшились и ослабли. Ещё немного, и я буду ходить на руках. Друг просил, чтобы я хоть раз описал сны. Сны, которые превращают нас в это. Пожалуй, сегодня я так и сделаю... Собрат мой во сне видел красно-рыжее небо. Пыльный, какой-то чужой воздух. Воздух, который не давал вдохнуть и насытиться. Кругом высились скалы. Пустые безлюдные скалы. И больше ничего. Он был единственным узником некой умирающей планеты. Я видел джунгли, заросли лиан. Несся по ним, охая и причмокивая. Хватался руками за послушные ветви. Ветер бил мне в лицо. А иногда мне хотелось вторить ветру и кричать так же, как он... Кто мы, черт возьми? Зачем нас засунули в эту комнату? И когда нас из неё выпустят...

Письмо 5.

Мой друг умирает. Бредит о своей гибнущей планете. Сейчас у него выросло уже ровно восемь глаз. И он перестал ими что-либо видеть. Я успокаивал его, что это изменение последнее. Больше не придётся страдать. Но сегодня у него выросла ещё одна пара рук... ... Я понимаю, что товарищ мой скоро умрёт. И, хоть сам я передвигаюсь уже на руках, мои изменения кажутся куда менее болезненными. Когда он умрёт, что я должен буду делать? Выпустят ли меня? Заберут ли его тело? ...

Письмо 6.

Друг говорил со мной. Сказал, что хочет выбраться из этой комнаты. Сказал, что ему недолго осталось. У него и рук уже столько, что не сосчитать. И покрываются они медленно какой-то чёрной шерстью. Становятся уже и грубее. Он сказал, что есть только один шанс для него покинуть комнату. И очень просил меня сделать одну вещь, о которой я не могу думать без содрогания. Мне хочется сказать: "Хватит! Это слишком ужасно...". Но умом я понимаю: "Возможно, это именно то, ради чего нас здесь и заперли?". Я не знаю, смогу ли выполнить его просьбу. Я никогда подобного не делал.

Письмо 7.

Тело моего друга уже достаточно исказилось. Оно больше ничем не напоминает человеческое существо. Маленький шар, из которого растут множество чёрных лапок, покрытых маленькой чёрной шерстью. Вместо кожи какое-то тёмное роговое покрытие. Он также перестал отзываться. И каким-то внутренним чувством я понимаю, что он уже мёртв... Мёртв... А, значит, пришло время мне выполнить свое обещание? Моё тело также значительно изменилось. Ноги стали совсем маленькими. На них практически невозможно ходить. Руки, напротив, окрепли. Окрепли и челюсти. В своих снах я продолжаю носиться по жарким джунглям. Там я чувствую себя королём. Королём дикого неконтролируемого пространства. Королём диким, имеющим право убивать. Убивать своей огромной рукой. Драться до полной потери сил. Завоёвывать себе власть самым естественным путем. Путем перегрызания глоток.

Письмо 8.

Я, наконец, смог выполнить свое обещание. Сам почувствовал импульс к этому. А именно: непреодолимый голод. Я смотрел на его тело и смотрел несколько дней. А потом мне захотелось есть. Я так и видел зубы, впивающиеся в эту жёсткую плоть... И помнил его слова. Ведь у него действительно был только один шанс покинуть эту чёртову белую комнату. Я приблизился к телу. Развернул его своими большими руками. Опустил морду... И со всем удовольствием вонзил зубы в податливое мясо. Оно было жёстким как кусок камня. И мне хотелось рыдать, ведь... Как я мог в здравом уме... Как... Однако что-то в моей голове, некое высшее естество, хотело, чтобы я сделал это... И я продолжал поглощать его тело. Укус за укусом. Словно моим долгом было стереть его с этой земли. Нет, не стереть... Вобрать в себя. Чтобы мы оба выбрались из этой комнаты... Пока я поглощал эту хладную плоть, я видел его воспоминания. Сны умирающей планеты. Красно-рыжее небо. Шорох удушливого ветра, лишенного каких-то важных для воздуха веществ. Острые камни, угрожающе возвышающиеся над головой, но дающие долгожданную тень... Я перебирался по песку, используя для этого триллион своих ног. И картины, видимые восьмью глазами, были такими странными... Много маленьких изображений одного и того же места. А, когда мне хотелось закричать от ужаса, из меня вырывался лишь жалкий писк... Наконец, от его тела не осталось ничего. Ни крупиночки. Я был изможден и насыщен до предела. Просто упал, повалившись на бок. И лежал так не знаю сколько времени...

Письмо 9.

Теперь во мне живём мы оба. Воспоминания, чувства и мысли обоих нас. Я один, но нас двое... Я слышу его голос в своей голове. Он говорит: "Ты должен выбраться из комнаты. Ты не должен умереть." И я действительно начинаю понимать... Это сражение я должен выиграть. Чтобы жить за нас обоих. Чтобы показать ему мир за пределами комнаты. И я начал ломать её стены своими сильными руками. К тому моменту они стали мощными, словно и не руки вовсе. А все моё тело покрылось вздыбившейся коричневой шерстью. Я также обратил внимание на мощные зубы. И на то, что маленькие ноги, хоть и не пригодны более для ходьбы, но пригодны для кое-чего другого. Ороговевшие как два камня. Ими можно с размаху ударить с большой силой. Ударить, чтобы выбить зубы какому-нибудь ублюдку. Или выбить дверь этой чёртовой комнаты. Я стал прекрасной машиной для убийств. И теперь пора мне выйти на волю. Эта дверь слаба. Она не выдержит моего напора. Ещё немного, и я со всем чувством радости и дикого своего восторга выломаю её к чертям собачьим... Мы выберемся! Брат мой умерший, брат мной поглощенный. Моё тело впитало твоё желание и самую твою жизнь. Я не один, нас двое! И мы обязательно выберемся отсюда!

*** — Эй, Фредди, уже давно пора спать... — усталая женщина с не очень аккуратно подвязанными волосами заглянула в комнату своего несовершеннолетнего сына. Мальчишка почти спал над столом, за которым долгое время что-то чертил. — А? — переспросил он, неохотно возвращаясь в реальность. — Спать пора! — посмеялась женщина. — Давай, завтра доделаешь! Кстати, ты все-таки определился, о чем будет твой проект? Кажется, ты выбирал между двумя какими-то идеями фикс, м? О чем они были? Великие пауки с Марса или будни Кинг-Конга? — Я выбрал Кинг-Конга. — сухо отозвался Фредди, забираясь в кровать. — А чем тебе не понравились пауки? Мальчик пожал плечами. — Будет Кинг-Конг. — Ладно. — мать улыбнулась, помахав рукой на прощание. — Хорошей ночи, Фредди. Мальчик закрыл глаза. Где-то на просторах своих бесконечных снов он видел, как огромная обезьяна, беснуясь, бежит по джунглям во всем своём диком величии... *** — Фредди Дьюнован и его проект "Великие будни Кинг-Конга"! Посреди выставки стоял, широко улыбаясь, мальчишка лет четырнадцати. Рядом с ним — макет дерева. Огромный, на голову выше самого автора. Тонкие лианы, мелкие резные листья и кружочки фруктов были детально проработаны, словно и не резьба по дереву вовсе, а какое-то ювелирное мастерство. Но больше всего в этом творении выделялась огромная обезьяна, властно скачущая по изгибающимся ветвям. Глаза зверя, налитые кровью, грозно вперились в пространство перед собой. Зубы угрожающе сжаты, шерсть стоит дыбом. Всем своим видом дикое существо выражало болезненную тягу к жизни, животную страсть нестись, не видя своего пути, и скалиться дующему в лицо ветру. — Обалдеть, такой маленький мальчик сделал такой проект! — охали люди, рассматривая оживший макет. Фредди сиял от счастья: — Кинг-Конг выражает животное желание жить! Я сам придумал! Сам! — Какой прелестный ребёнок! И только стоящему в толпе малышу, безотрывно вглядывающемуся в глаза этой огромной обезьяны, померещилось, будто та на самом деле живая. Фыркает, тяжело дышит и даже воет тяжёлым грузным голосом: "Я один, но в то же время нас двое! Я один, но в то же время нас двое! И я буду жить за нас двоих! Аааарррггггххх! "