For Want of a Relic: Butterfly Effect

Ибо жизни грешников должны быть коротки, Ведь всем прочим наша смерть принесёт облечение. (Sweeney Todd — Epiphany)

— Да покроются глаза твои туманом смятения и хаоса. Илиясвиль фон Айнцберн никогда не догадывалась, почему на полу пыльной каменной комнаты уже был выгравирован магический круг. Здесь не было ничего примечательного: никаких инструментов или артефактов, указывающих на то, что это мастерская мага. Когда она была лишь восьмилетним ребенком, оторванным от всего, что должна была знать, это казалось ей странным, теперь же, будучи восемнадцатилетней девушкой, все разузнавшей и решившей делать то, что посчитает нужным… это ощущалось словно протянутая рука судьбы. Стоял ли её отец здесь много лет назад, под слабым мерцанием свечей в железных подсвечниках, и произносил заклинание, определившее судьбу их семьи, прежде чем исказить всё безвозвратно? Здесь ли был заключён его собственный контракт? — Ты, запертый в клетке безумия. Нет, заключила она. Даже если бы эта мрачная и тёмная комната использовалась именно для этой цели, Кирицугу не произнес бы этих слов, от которых пахло электричеством и кровью. Илиясвиль сделает то, чего не сделал её отец, потому что она сильнее. Она была воплощением совершенства искусства создания гомункулов, обладая всей мощью смертного мага; поэтому она должна была что-то сделать. Что бы ни говорили её мать, Майя или Вэйвер — она была сильной. Сильнее их всех. Ей нужен был кто-то столь же могущественный. Кто-то, столь же разгневанный на несправедливость жестокого мира, лишившего её любящего отца. — И я — призыватель, держащий твои цепи-! Кто-то желающий ответить местью этой несправедливости так же яростно, как и она сама. Мерцающие свечи погасли в одно мгновение — не от порывов ветра, поднявшегося из сияющего магического круга, а от всеобъемлющей тьмы, поглотившей комнату. В глазах Илиисвиль потемнело, и на секунду ей показалось, что вся реальность в один миг стёрлась. Ты…ты вызвала меня! Отовсюду и из ниоткуда одновременно, в кромешной тьме, раздался голос… нет, не «раздался», и едва ли можно было назвать это «голосом». Это было давление оглушительного шума, водоворот бесформенных теней в реве безжалостного чёрного океана. Но в этом шуме был смысл, и в нём давала о себе знать окружающая её злоба. Воплощение мести! Каждая наносекунда длилась вечность, невыносимая боль грозила расколоть её голову изнутри, а давление снаружи сокрушало, пока злобное намерение ревело в чистом хаосе, слышимом только в разуме Илиисвиль. Удушающее, как каменные стены тюрьмы, оглушающее, словно ледяное давление океана… Я знаю…кто ты есть… Ты, та, кто вступает на бесконечный путь к тому, что лежит за пределами любви и ненависти- — Тише. Её уста беззвучно произносили слова, и всё же она точно знала, что ее поняли. Когда она начала цепляться за проблеск ясности в этой бесконечной, клубящейся тьме, Илиясвиль начала различать два крошечных огонька кроваво-красного пламени, оба устремлённых на неё, словно чудовищные глаза ужасного дракона, готового захватить в пасть беспомощную принцессу. …Да, этот дракон отлично подошёл бы ей в роли рыцаря в потускневших доспехах. В бесконечной тени засиял третий свет: огонь Командных Заклинаний вспыхнул, когда она вытянула руку вперёд. — Мой путь — дать отпор миру, который причиняет боль тем, кого я люблю. Мне не нужен рычащий пес, тащащий меня за собой, лишь сила, способная сокрушить все препятствия на этом пути, — она впилась взглядом в бескрайнюю тьму, мимо сияния на своей руке, в бесформенного дракона, лежащего за пустотой криков и клубящихся обид; она стояла на своём, не имея почвы под ногами, встречая это сокрушительное давление гневом и неповиновением. — Я призову тебя из самого ада, если придётся, и ты отдашь мне свою силу! Бесконечная тьма содрогнулась, кроваво-красные языки пламени сузились — это был смех, резкая сила, несущая глубокое веселье. Да будет так, дочь зимы. Произнеси имя дьявола, и мы получим отмщение. Она каким-то образом поняла это ещё до того, как сжала сияющую руку в кулак. В этот миг возникло глубокое понимание: в разуме и душе сердца соединились в уникальную связь между Мастером и Слугой, сковавшую нерушимую цепь. Эта бесконечная ненависть, глубочайшая тень, жгучая ярость… они рисовали картину гнева, рождённого любовью. Утраты и предательства, и глубокого удовлетворения от того, что несправедливость встретила заслуженное наказание. И она знала, что он почувствует то же самое, что намерение Илиясвиль будет ясно, как только она примет эту тень в своё сердце, чтобы увидеть ее намерение убить всё и вся, что угрожает её семье. Пусть они оба будут судимы друг другом, пусть сила воли Ильясвиль фон Айнцберн будет признана человеком, называемым… — Откликнись на мой зов и исполни мое желание… Правитель Пещеры, Граф Монте-Кристо! Тьма, охватившая её, рассеялась так же внезапно, как и настигла. Илиясвиль вернулась в ту же мрачную каменную комнату, руки лежали на светящемся круге призыва, свечи мерцали, но горели — всё произошло буквально за секунду, доказательством чему была лишь пульсирующая головная боль и дикая победоносная ухмылка, расплывшаяся по её лицу. В угасающем сиянии круга стояла фигура: спокойный и скромный, приятный молодой человек с развевающимися каштановыми волосами и загорелой кожей. Он встретился с ней взглядом — холодно жёлтым, не тронутым улыбкой, обнажавшей слишком много зубов, чтобы быть искренней. — Можете пока называть меня Эдмоном Дантесом, — сказал он с лёгким поклоном. Ильясвиль мгновение спустя услышала какофонию шагов, заметила потрясённые и испуганные взгляды своей семьи, что ничего не разглядели. Со временем они поймут. Они поймут, что эта сила необходима, что она сильнее любого из них и обладает волей, способной контролировать неуправляемое. — …и я пришел к вам в обличие Берсеркера. Двое смотрели лишь друг на друга, приветливая маска против открытого бунта. Гнев кипел под поверхностью, и теперь они делили средства, чтобы дотянуться и ухватить его. — Я спрашиваю тебя: ты мой Мастер? Невидимая никем, кроме самого Берсеркера, тень Илиисвиль упала слишком темной и слишком резкой на тускло освещенную землю, а в ней исчез мимолетный след двух красных языков пламени.

***

Позже Илиясвиль фон Айнцберн призналась Сэйберу, что намеренно призвала чудовище, тёмное зеркало, чтобы отразить её ярость и превратить её в силу, способную уничтожить всё, что угрожало её любимым. Хотя она не сомневалась, что бурлящий поток чистой тьмы и злобы — это всё, что ей нужно, и даже больше, был краткий миг — всего один — когда она усомнилась в человеке перед собой. Как только первоначальный призыв и последовавший за ним спор растворились в шуме бури, которую представляла собой Ильясвиль, она посмотрела на своего Слугу — действительно посмотрела, не только глазами Мастера, но и пристальным взглядом, ищущим ответы на незаданные вопросы. Тяжесть легла ей на грудь и плечи; пока она пыталась выразить это чувство словами, она почти воспринимала его как защитные четки, сделанные из четырнадцати драгоценностей, словно заимствованное сокровище- …Ах. Заимствованное сокровище*, и вот тогда она поняла, что тёмный дракон кружит вокруг них; в каждой тени, в том, как улыбка юноши казалась нарисованной, в этих жёлтых глазах, скрывающих нечто ужасное и бесчеловечное далеко позади. Добрый и заботливый мужчина перед ней был реальнее, чем фасад, но не более, чем сон, и столь же хрупким. Илиясвиль достаточно было щелкнуть пальцами, и Эдмон Дантес сдался бы чудовищу, которым он и стал. Но она решила, с согласия Берсерка, приберечь это на случай крайней нужды. «Безопаснее, — указал Эдмон, — позволить всем и каждому считать его не более опасным, чем первый помощник на торговом судне. Лучше, — продолжил он, — чтобы его Мастер хранила надежную форму защиты, пока этот бесполезный моряк не обретет силу, чтобы по-настоящему сражаться». Шло время, война кружилась вокруг них, и её история выплывала наружу обрывками, словно куски бремени, поношенное до изнеможения. Любящий отец по имени Кирицугу Эмия и его нарушенное обещание, брошенное оружие в человеческом облике, спотыкающаяся, но преданная мать, грубоватый, но добрый старший брат и яростное желание Илиисвиль уберечь остальных от такого же внезапного конца и отсутствия настоящего прощания, как в случае с её дорогим отцом. Эдмон слушал, потому что Илиясвиль доверяла ему, как, вероятно, никогда никому другому, и, хотя он не произносил ни слова о своих самых глубоких мыслях по этому поводу… в её пылких и острых глазах он видел себя самого, ту версию, что перестала быть «Эдмоном Дантесом», но ещё не стала «графом Монте-Кристо». Кровожадность зимней принцессы была словно клинок без рукояти, способный ранить как саму Илиюсвиль, так и её врагов. Ей требовалось руководство по предстоящему пути, а не удержание от справедливо заслуженного гнева. Руководство, которое возьмёт её за руку и уведёт от ошибок графа, по пути мести к миру и искуплению, которые в конце концов обретет душа человека. <Эдмон, это Кирицугу> — позвала она позже, когда двое Слуг гнались за тенью по лесу. <Это Кирицугу, я не знаю как, я→ Ей не нужно было ему говорить. Когда его абордажная сабля нанесла самый слабый скользящий удар, безумный Слуга лишь на мгновение увидел холодные глаза под этим одеянием… и он сразу узнал их: жажда справедливости, свершенной любыми средствами, обострилась до уровня искуснейшего и самого жестокого творения мастера-мечника. К лучшему или к худшему, его Мастер всё же была очень похожа на своего отца. Ах, Фариа*, - подумал он с резким и горьким смехом, когда Арчер швырнул его через двор, — кажется, я понял что-то важное. — воспоминание всплыло в его памяти так ясно, словно этот человек произнес эти слова только вчера: «Бог послал мне вас, чтобы утешить человека, который не мог стать отцом, и узника, который не мог стать свободным». <—Илиясвиль. Илиясвиль, mon trésor*, произнеси слова, и я освобожу его от его безумных амбиций, какими бы они ни были.> Конечно, она этого не сделала — в тот раз. Что Берсеркера вполне устраивало: гнев, порождённый беспечностью, приведёт лишь к глупым ошибкам. Когда она будет готова, по-настоящему готова и осознает, кого именно ей нужно убить, только тогда они вместе обрушат грозную месть на всё, что встанет у них на пути. Он возьмёт её за руку и поведёт, как когда-то вели самого Эдмонда, чтобы она с острой ясностью увидела путь к её мести и как он ведёт прямо через отца, которого несправедливый мир дважды уничтожил. <Иди за ним, Эдмон > — приказала она, бросив на него суровый взгляд, задумавшись, после того как другой Мастер покинул замок. <Какую бы глупость он ни вытворил… убедись, что Вэйвер вернётся живым.> Это привело его к мысли о Сэйбере. Доблестном, благородном Сэйбере, который с заслуженной гордостью вёл себя как образец рыцарства. Воистину, он был эталоном воина как по силе, так и по идеалам. За каждой улыбкой и приветливым (хотя и многозначительным) комментарием Берсеркер ненавидел его. Мало кто действительно заслуживал права быть мстительным и злым, как Диармайд Уа Дубне, но он стоял, словно никогда не знал ужасной несправедливости, постигшей его. Берсеркеру — нет, Эдмону – становилось тошно, когда он наблюдал за тем, что казалось ему жалким проявлением пассивности. Как же жестоко по отношению к себе — принять подлое предательство и продолжать жить, как ни в чём не бывало. В его полубезумном сердце теплилась искренняя радость, когда мечник наконец в гневе обнажил клинок при упоминании имени Финна… и, хотя он не был настолько глуп, чтобы сказать это вслух, облегчение, когда он, прибыв, обнаружил этого человека стоящим над полумёртвым магом. Облегчение, потому что даже если Сэйбер не признаёт, что с ним обошлись несправедливо, он всё равно отомстит за другого. Возможно, тогда он поймет то, что казалось ему столь чуждым: сострадание ангелов не может обойтись без гнева демонов. Никто не мог отрицать, что Сэйбер был таким же рыцарственным, как и король Артур, образцом доблести, но все сочли бы оправданным, если бы Диармайд обрушил свой гнев сильнее, чем даже Мордред, рыцарь-предатель.

***

— …Защити то, что я люблю. Заимствованное сокровище хлынуло обратно к своему владельцу, пока Илиясвиль говорила, её слишком тёмная тень, светлея, струилась по поверхности виманы к ногам Берсеркера. Тени лизали его стройное тело, словно Жанну д’Арк на костре, чёрное пламя пылало внутри и снаружи; угли жгучей ненависти в его разуме зажглись от пороха Эдмона Дантеса и со смехом вспыхнули адским пламенем, которое само по себе называлось совершенно иначе. — Прощайте доброта, гуманность и благодарность! Я был заменен Небом, чтобы воздать за добро. Теперь… бог возмездия уступает мне свою власть покарать нечестивцев! Четырнадцать драгоценностей, образовавших скрытую реликвию, запечатлевшую гнев Божий в форме Магического Знака и Цепей в человеческом теле, — пламя святого воздаяния вновь воцарилось в его душе, словно никогда и не покидало её. Изменения ощущались в каждом дюйме его тела, когда пламя, сразившее демона Тарантеллу*, теперь сжималось вокруг него в форме огромных когтей. «Мне принадлежит отмщение, ибо близок день погибели их». И как же ликование в его почерневшем сердце сияло в кровожадности багровых глаз и радостной ухмылке, обнажающей слишком много зубов. — Мифология Монте-Кристо. Почти в тот же миг, как было произнесено заклинание, прежде чем кто-либо успел осознать его движение, Граф Монте-Кристо вылетел из мчащейся виманы в огненном потоке, бросившись прямо на закутанного в плащ стрелка, прыгнувшего между крышами небоскребов в порыве безумного визжащего хохота. Огромные когти взмахнули огненной полосой, но не нашли цели — Арчер уже исчез и появился на соседней крыше. Конечно, можно было ожидать той же невероятной скорости, что и в лесу… но что явно было непредвиденно, так это то, что Берсеркер отставал всего на полшага даже за то мгновение, что Арчер двигался. — Теперь я вижу, это твоё мастерство-! — они думали, что это всего лишь ловкость, но глаза, сверкавшие багрянцем в ночи, видели, что это на самом деле. Такие движения можно было совершить не только за счёт скорости, но и за счёт времени - ускоренного времени, которое, как сомневался граф, кто-либо из людей мог бы использовать с такой же беззаботной лёгкостью, как Арчер. Ах, но ты же не человек, правда? Как и я — оружие Бога, или как там ваши сородичи принимают Его за него. Никто другой, даже могущественный и умный Сэйбер, не одолел бы этого противника, пока он продолжал мерцать во времени так же легко, словно делал шаги. Но Граф Монте-Кристо был тем, кто избежал неизбежного в жизни, и поэтому, как для Слуги, для него не существовало границ, способных сдержать его — даже таких как время и пространство. <Будь осторожен, > — сказала его решительный Мастер. <Майя говорит, что у Претендента* всего один выстрел за раз, но он может повредить Магические Цепи. Если зайдёшь слишком далеко, у нас будут проблемы.> Другими словами, закончить дело прежде, чем он снова сможет призвать свой Благородный Фантазм. Арчер на мгновение снова исчез из реальности… и когда его время сравнялось с остальным миром, а попытка уклониться была встречена Берсеркером, не замедлившимся ни на мгновение, было бы ложью сказать, что потрясение на лице Агента Противодействующей Силы не было встречено ничем иным, кроме как безмерным удовлетворением. Пронесясь по воздуху дугой чёрного пламени, тёмного и разрушительного, словно коса самой смерти, Берсеркер с силой опустил один из своих массивных когтей — тот зацепил лишь край ткани, прорезал пустоту и врезался в рушащийся камень, а Арчер отскочил в сторону, отвечая новой очередью автоматного огня. Безумный, без цели и раздумий — всего лишь устрашающее средство, от которого сам Берсеркер мог без проблем уклониться. Он снова бросился вперёд, прежде чем Арчер успел хотя бы встать на ноги — вот в чём был секрет. Продолжать атаковать, не оставлять ему возможности думать или пытаться обогнать врага, и он будет совершать ошибки. Ошибка принесла ему вопиющую слабость, которая осталась на виду, — рану в доспехах, где Моралтах едва не пробил ему сердце. Целься туда, и битва закончится одним ударом. — Так быстро бежишь, но не можешь уделить ни минуты своей семье? — ухмыльнулся Берсеркер — никто не был по-настоящему застрахован от провокаций, даже безмолвное и каменное оружие Алайи. Пустые глаза сузились до лезвия бритвы, исказившись хмурым взглядом. — Ни слова не скажешь даже своей дочери? — в мгновение ока Арчер оказался слева от Берсеркера, но едва он поднял ствол, рука стрелка отлетела в сторону, пылающие когти сжались в кулак с силой пушечного ядра. Он врезался в Хранителя Баланса, разбив поврежденный нагрудник, и отправил самого Арчера на землю. Крыша, на которой они стояли, треснула во всех направлениях от удара, отрывистый смех Берсеркера присоединился к рёву виманы, которая кружила вокруг, пока раненый Кастер и его разъяренная Мастер готовились присоединиться к атаке… — пока ветер внезапно не изменил направление и далекий грохот не возвестил о том, что другой голос, донесенный быстро остывающим штормом, присоединится к песне хаоса: вой зверя и лязг клинков. Значит, им не повезло больше, чем нам, – подумал Берсеркер, устремив взгляд на Арчера, который поднял голову, словно отвлёкся на что-то странное, с видом, напоминающим зарождающийся ужас. — Ах, ну, идеальный план, — именно этого и добивался граф: что бы ни привлекло его внимание, это не имело значения. Он рванул вперёд за мгновение до двух ударов сердца… и это зловещее пламя встретилось лишь с пустотой, когда время Агента Противодействующей Силы изменилось вчетверо, оставив после себя лишь обломки доспехов, когда он отступил в сторону этих металлических звуков и чудовищного воя. <Я иду за ним.> — замечание, обращенное к Илиисфиль, было не более чем вежливостью, ведь ангел мщения взмыл в воздух прежде, чем эта мысль достигла его Мастера. <Я оставляю наш тактический подход тебе, mon trésor.> На противоположных концах города в золотисто-черных полосах шли на столкновении два ожесточённых сражения: в ближайшие несколько минут всем оставалось лишь озаботиться тем, чтобы солнце взошло над городом Фуюки, который представлял собой нечто большее, чем дымящийся кратер.