пустой эпитафий

«Моя пта́шка», —шепчет Беллатриса, кончиком палочки поглаживая рассечённую щеку. «Такая красивая, но такая грязная», —выдыхает на ухо, упираясь древком в худое предплечье. «Даже жаль будет портить такую прелесть», —размашистым почерком на чужой коже выводит длинное «Грязнокровка», так чтоб на всю жизнь, так чтоб не отмыться. «Ну же, пта́шка, не бойся», —стягивая узкие джинсы с бёдер, сжимая их холодными ладонями. «Откройся», —ноги в стороны разводя, Белла ногтями царапает внутреннюю сторону бёдер до кровоподтёков, удивляясь даже, что кровь-то на самом деле абсолютно такая же как её. «Тише, пта́шка, или хочешь, чтобы твои верные друзья застали нас в таком непристойном положении? Я, конечно, не против, но боюсь мальчишки обкончаются в штаны, увидев это.», —длинными пальцами ритмично двигает внутри. Узко настолько, что кажется хватка сможет переломить пальцы. Горячо почти до ожогов, но не мерзко, наоборот, ахуительно. «Попробуй, пта́шка», —едва мокрыми от её скупой влаги с примесью крови фалангами пальцев очёрчивает контур тонких губ, проталкивая их внутрь, на шершавый язык. «Умница», —ядовитым шёпотом выдыхает Белла, смахивая с её щёк горькие слёзы. Гермиона Грейнджер золотая девочка, жертвующая собой ради друзей, отчаянно желающая всех защитить. Себя защитить не получается, но других довольно сносно. Гриффиндорской храбрости львицы в ней ни капли, сердце бешено лупит по рёберному корсету изнутри, кости проломать грозясь. Гермиона пьёт вязкое сливочное пиво по вечерам в «Трёх мётлах», сглатывая рвущиеся наружу рвотные позывы и прячет руки под свитера с длинными рукавами. Для всех на ней тот злосчастный вечер не оставил отпечатков, на деле рубцы на предплечье и шрамированное четырёхкамерное, сшитое кривой прострочкой. Она подрывается на кровати каждую ночь от холодящего кровь шёпота: «Тише, пта́шка» Гермиона Грейнджер всё ещё золотая девочка Гриффиндора, только теперь чистое золото запятнано ржавчиной, которую не отмыть. Беллатриса Лестрейндж напрочь поехавшая шизофреничка, совсем не под стать золотой девочке Гриффиндора. Беллатриса пахнет едким табаком, креплёным Хересом и смертью, что по её артериям течёт вместо хвалёной чистой крови. Лестрейндж расстягивает потрескавшиеся губы в мефистофельской ухмылке, слизывая языком проступившие капли крови. На её эпитафии выгравировано было бы кривыми буквами «Чокнутая сука» или «Отбитая стерва», если бы этот эпитафий ей захотел кто-то сделать, но Белла уверена — подохнет в разгар битвы, рука ни у кого не дрогнет зелёный луч в неё запустить. Беллатриса Лестрейндж поехавшая шизофреничка — это единственное, что остаётся неизменным. Рука и вправду не дрогнула, грудную клетку пробив непростительным, Молли Уизли лишь истерично смеялась, чувствуя облегчение. Беллатриса этот гадкий смех, к сожалению, последним запомнила. А хотелось бы запомнить её тихое надрывное: «Белла» На её эпитафии ничего не пишут, неудивительно, ведь сказать-то о ней и нечего.