the pancake story

***

Найти Ривая в столовой их офиса не было сложной задачей, поэтому удивляться проницательности Ханджи, грохнувшейся перед ним со своим подносом, не стоило, хоть Аккерман и очень старательно пытался выглядеть менее заметно. Можно было, конечно, занять другое место где-нибудь подальше от зорких глаз Очкастой, но это означало бы отступить от привычного плана действий: например, сесть за стол, где тень падала не под тем углом, а люди слишком громко болтали. Его же место (в буквальном смысле, потому что все, кто хоть раз пробовал его занять, очень быстро за это поплатились) было идеальным: не слишком удалено от людей, чтобы казаться социопатичным злобным начальником, но и не слишком близко, чтобы отвлекал шум; достаточно освещенное, но не настолько, чтобы солнце слепило глаза; близко к окну, но не продуваемое. Абсолютный плюс был в том, что отсюда никто не мог услышать, о чём они с подругой, которая стала неизменной компаньонкой его обеденных перерывов, разговаривали. Отступать от своих традиций Ривай не любил настолько, что даже угроза в виде Ханджи не смогла одержать верх над делом привычки. Однако эта победа не принесла ему никакого удовольствия. Причина была проста: на обычные разговоры сегодня не тянуло, а уж тем более на то, чтобы изливать душу в перерыве между сдачей двух номеров и бесконечным потоком правок. Должность второго главного редактора была довольно изнурительной, но он не жаловался. Источником его дурного настроения (в действительности дурного, а не просто хмурого выражения лица, которое стало привычкой, не всегда понятной для окружающих) было кое-что другое. Кое-что личное. А кто, как не Ханджи Зоэ любила влезть в дела, которые её совершенно не касались. Особенно теперь, когда от разговоров «найди себе уже хоть кого-нибудь, Ривай, потому что ты становишься невыносимым даже для меня» вышеупомянутые дела эволюционировали до чего-то конкретного. А если быть точнее — до кого-то конкретного. Кого-то с каштановыми волосами, у кого сейчас только началась вторая пара. Наверное, общение с ним становилось предсказуемым, поскольку Ханджи хватает секунды три прежде, чем она задает вопрос: — Что, проблемы в раю? Хмыкнув, мужчина переводит взгляд на тарелку перед собой и всё же предпринимает попытку улизнуть: — Не начинай. Просто не надо. Но это не спасает ситуацию, и Зоэ решает не проявлять дружескую солидарность, продолжая давить. — Ты избегал меня всё утро, не отвечал на смс-ки, а теперь сидишь с таким выражением лица, будто произошло что-то действительно ужасное! И если ты не расскажешь мне всё прямо сейчас, то я надумаю себе измену с двойным убийством, взломом и ограблением, и, поверь, ничто не остановит меня от того, чтобы докопаться до истины. Даже звонок твоему благоверному... — Ладно, Господи… Просто потому что ты меня раздражаешь. Поднимая руки в знак поражения, Ривай думает, что утро начиналось неплохо. В последнее время уже которое его пробуждение подряд оказывалось неплохим. Даже хорошим. А три, иногда и четыре раза в неделю отличным. С такого отличного утра и началась пятница в его квартире, где в этот раз он ночевал не один. Было оно только слегка необычным: Ривай проснулся не от того, что его парень совершенно наглым образом перетянул на себя остатки одеяла, закутавшись в него чуть ли не с головой, и даже не от того что, тот, уткнувшись в его плечо, начал бормотать что-то, пуская слюни на подушку. Аккерман находил это отвратительным и очаровательным одновременно, проживая внутри целую дилемму насчёт собственной брезгливости. Однако в этот раз причиной стал грохот и восклицания, перемешанные с тихой руганью. Эрен стоял около плиты и что-то очень сосредоточенно пытался делать. Сложно было сказать, что конкретно, потому что количество муки и лёгкая пелена дыма осложняли эту задачу. — Стоило догадаться, что если ты проснулся раньше, то это сулит катастрофой. Вздрогнув, мальчишка боязливо обернулся, словно щенок, пойманный за шалостью. — Где ты научился так бесшумно ходить?! Господи Боже!.. Уже не слушая дальнейшие возмущения в свой адрес, Ривай обвёл взглядом гарнитур и подумал о том, как же так получилось, что он позволяет кому-то творить явный беспредел на его кухне, где беспорядок случался… да никогда до сегодняшнего утра, в которое его бестолковый парень внезапно решил попрактиковаться в своих кулинарных навыках. Эрен был высоким, красивым и шумным двадцатилетним студентом с неуёмным количеством энергии. Каким образом их пути с двадцатишестилетним редактором новостного издательства переплелись на случайном свидании вслепую, прошедшим совершенно не по плану, было загадкой. В любом другом случае Ривай ушел бы после пятнадцати минут такого мероприятия, но тогда что-то заставило его передумать. Он не пожалел: оказалось, что парень, случайно проливший на его дорогой костюм два мохито, неплохо умеет застирывать рубашки и извиняться за собственную неловкость. Так и начались их отношения — совершенно неожиданно. Возможно, именно тогда Аккерман впервые подумал о том, что что-то незапланированное может вылиться в приятные последствия. Правда, в данную секунду былые сомнения одолели мужчину вновь. — Ты не должен был просыпаться так рано, чёрт! — ни то возмущённо, ни то смущённо тараторит парень. — Ну, не знаю, глаза просто закрой. — Закрыть глаза на то, что ты явно пытаешься взорвать мою квартиру, сопляк? Прости, но наши отношения ещё не на таком уровне. Пропустив услышанное мимо ушей, Йегер отвернулся, видимо пытаясь как-то скрыть последствия своих экспериментов, и даже достиг в этом деле успеха: вытяжка постепенно начала избавлять пространство от запаха сгоревшего творога, а посуда, собранная в раковине, уже не возвышалась устрашающей грудой. — Так ты может объяснишь, что именно творишь, прежде чем я заставлю тебя вылизать всё тут языком? Облокотившись на столешницу, Эрен усмехается, выглядя при этом как чёртов шедевр. Если бы не бардак, всё ещё покоившийся позади, Ривай бы его даже поцеловал. Однако такой вариант событий не дал бы ему никаких ответов, и поэтому суровый взгляд вновь сосредотачивается на слегка виноватой улыбке его парня. — Я всё уберу! Клянусь! И не пытайся прожечь меня взглядом, это работало только первый месяц! — Первые два, — уточняет Аккерман, опускаясь на стул у барной стойки. Иногда он жалеет, что время летит так быстро, и парень, который раньше млел от одних лишь слегка нахмуренных бровей, сейчас уже обжился в его жизни, как наглый кот, позволяя себе такие выходки. Но долго погружаться в ностальгию ему не приходится, потому что наконец-то появляется хоть какое-то объяснение происходящего. — И как это понимать? — Это сырники. Моя мама их постоянно готовила, и вроде как я всё сделал правильно. Ну, может, с плитой мы всё ещё на "вы", но тебе однозначно стоит попробовать. Аккерман вздыхает. Конечно, он знает, что такое сырники, но соотнести свои представления с тем, что находилось перед ним на тарелке, было достаточно сложно. — Если ты хочешь отравить меня и забрать все мои сбережения, то спешу напомнить, что завещание я ещё не составлял, так что ничего не выйдет. Эрен закатывает глаза и хлопает его по плечу. — Просто попробуй! А я, так уж и быть, заварю тебе совершенно точно не отравленный чай. Лишь мотнув головой, Ривай всё же берёт вилку с ножом в руки и мужественно подносит ко рту кусочек. Что ж. Это было отвратительно.

***

— Только не говори, что вы поругались из-за сырников, — Ханджи всплескивает руками, выглядя при этом крайне возмущённой. — Поверь, по твоему лицу можно было подумать, что кто-то умер! Божечки, ты меня до инфаркта доведёшь! Ривай пожимает плечами и отпивает свой чай. Может, для подруги это и звучало абсурдно, однако стоило увидеть ситуацию со стороны. Наверное, что-то пошло не так, когда, выплюнув злосчастное блюдо, мужчина решил в деталях просветить своего благоверного, чем же именно оно ему не угодило. Да, возможно, слишком углубился в детали. Стоит отметить, что свой обещанный чай он так и не дождался, а ещё узнал, что можно было остановить свои комментарии на том, что они просто не получились, а не быть «высокомерным мудаком». — Эй, ну, поругались? Что, в первый раз что ли, ещё успеете… — Да. Резко вырвавшаяся откровенность на секунду останавливает бесконечно болтливую подругу, заставляя её губы вытянуться в немного насмешливую улыбку. Уважай и люби Ривай её как человека чуть меньше — ушёл бы прямо сейчас. — Так вот в чём дело! Оу, как очаровательно! Никогда бы не подумала, что ты будешь так взволнован... Всё-таки ты старше, хотя может именно потому и... — Очкастая, если ты не замолчишь прямо сейчас, я тебя уволю. Пара проходящих мимо сотрудников пугливо обернулись. Репутация Ривая не была такой уж плохой, но, как и положено руководящему лицу (которым он фактически являлся во вторую очередь, однако главреда почему-то боялись намного меньше), личность его обросла множеством слухов: от безобидных о строгом, но справедливом нраве до каких-то абсурдных о том, как непутёвых статейщиков он заставляет зубной щёткой вычищать каждый уголок своего офиса. Конечно, это было неправдой, хоть и имело долю истины: уборку и трудолюбие он любил. Не любил же он неразрешённые дела, пробки и когда его парень, молча вымыв посуду, уходит, даже не попрощавшись, из-за каких-то сырников, которые он даже не просил. — Ты не можешь этого сделать! Начнём с того, что без меня на работе ты долго не протянешь, и закончим тем, что формально у тебя нет такой привилегии. — Тогда я неформально надавлю на Эрвина, и он тебя уволит — делов-то. Пихая товарища в бок уже по пути обратно к рабочим местам, Ханджи жизнерадостно улыбается. Кажется, личная жизнь Ривая доставляла ей какое-то особое, неразделенное с ним удовольствие. Перед тем как скрыться в своём кабинете, мужчина всё же получает свою порцию непрошенных советов. — Не хмурься ты так! Всё будет хорошо! Уверена, это вам даже на пользу, ведь какие отношения без ссор. Тем более, примирительный секс, говорят, ещё как укрепляет быт... — Пока, Ханджи. Дверь стремительно захлопывается.

***

Если так подумать, когда их отношения наконец-то приобрели официальный статус после трёх недель внеплановых ночёвок в квартире мужчины, ужинов в кофейне в центре города и даже одного официального свидания в океанариуме (оказалось, что по понедельникам там студенческая скидка и очень много укромных мест, где Эрена с его бесконечной болтовней можно было заткнуть), Ривай думал о том, что неприятности рано или поздно должны начаться. Правда он никогда бы не догадался, что причиной их первой серьёзной ссоры станут грёбаные сырники. Его наивные размышления в тот момент сводились к более очевидной, но, как оказалось, менее волнующей детали — разнице в возрасте. Интрижка с человеком, который живет в студенческом общежитии и имеет бурную студенческую жизнь, и отношения — вещи разные. Настолько, что очень легко могут разрушить любое очарование и эйфорию от страстного начала увлечённости, когда времени недостаточно, а чувствовать его присутствие хочется постоянно. В этом была своя загвоздка: Ривай с высоты своего опыта чувствовал, что, пройдя через множество коротких встреч, неудачных попыток и серьезные отношения, закончившиеся крахом, мог совсем очерстветь. Всё-таки ему было двадцать шесть лет — возраст, в котором романтичному пикнику на склоне горы с перспективой посмотреть на звёзды и неловкие обжимания на пледе, предпочтёшь поездку до дома на машине, горячий душ, доставку хорошей еды и секс в кровати, потому что на холодной земле можно спину застудить, а утром на работу. Однако Эрен со своим темпераментом был как гром среди ясного неба, попадающий прямо в цель. Каким-то образом ему удавалось разграничивать свои университетские приключения и отношения, давая Риваю тот комфорт, в котором мужчина нуждался. А иногда и втянуть в какую-нибудь авантюру под таким удачным предлогом, что, уже оказавшись в эпицентре их очередного неожиданного свидания, Аккерману даже не хотелось жаловаться. Только хмуриться иногда, и то — для вида. Ханджи, кажется, готова была визжать от восторга, и даже Эрвин отметил, что друг стал выглядеть «бодрее, что ли» и счастливее. Предпочитая игнорировать своих друзей, мужчина не мог не признать — было в этом что-то особенное, для чего слова Ривай пока не мог подобрать. Всё-таки редактура давалась ему лучше, чем интерпретация. Кто же знал, что камнем преткновения между ними станут сырники. А точнее — их подобие. Проворачивая ключ в замке два раза, Ривай с порога понимает, что его парень уже дома. Обычно они встречались по понедельникам, четвергам и пятницам, не считая спонтанных пересечений, но поскольку пятница была временем «великих дедлайнов» в издательстве, а в университете, наоборот, считалась сокращённым днём — Эрен иногда освобождался раньше него. В такие вечера Ривая дома обычно ждал горячий чай (наверное, единственное, что этот мальчишка мог приготовить в совершенстве спустя месяц обожжённых пальцев) и документалки про серийных убийц. Парень их обожал, а Аккерман в свою очередь не спешил возражать. Правда досмотреть их до конца удавалось редко — находились дела поинтереснее. Запах зелёного чая и Эрен, развалившийся на диване и держащий в руках книгу, видимо, по учёбе, отдавали одновременно домашней и пугающей атмосферой. Прибранная до идеального состояния кухня явно была жестом к примирению, однако сам Йегер не спешил первым нарушать тишину, продолжающуюся с самого утра (каким только образом его парень удерживал себя от привычных ста эсэмэсок в минуту, оставалось загадкой). «Упрямый мальчишка», — думает Ривай. Сев с противоположной стороны дивана, он легко касается своими пальцами лодыжки Эрена, из-за чего парень, всё ещё упорно пытавшийся игнорировать его присутствие, заметно дёргается. Мужчина считает такое слабое место довольно милым, на что Йегер обычно советует ему заткнуться, если тот, конечно, не хочет получить пяткой в лицо. Ривай всё же решает не рисковать в и без того напряженной ситуации, поэтому ладонь направляется вверх, касается колена и, обводя выпирающие косточки, будто невзначай надавливает. Ещё раз предательски вздрагивая, парень не теряет попыток сохранить остатки самообладания и сжимает сильнее книгу в руках, словно последнюю надежду на выигрыш в этой бессловесной борьбе. «Невыносимо упрямый», — проносится в голове Ривая, перед тем как он, наклонившись, окончательно обеспечивает себе победу — губы небрежно касаются кожи, ведя свой путь лёгкими поцелуями ещё выше. Аккерман давит усмешку — откинув голову назад, Эрен, полностью закрыв явно покрасневшее лицо учебником, тяжело выдыхает. — Не думаешь, что это не самый удобный способ читать книгу? — Даже не надейся. Ты не получишь никаких поблажек только потому, что хорошо знаешь моё тело. — Неужели? Нависнув над своим парнем, мужчина одним движением выхватывает надоедливую преграду между ними и, пользуясь секундным недоумением, утыкается губами между линией подбородка и ключицей. В этот момент почему-то подгоревшие сырники, усталость и муки совести (такие у Аккермана тоже были) перестают иметь какое-либо значение. Когда парень под ним издаёт довольный стон и явно прекращает любое сопротивление, жизнь становится проще. Уже чувствуя, как его утягивают в новый поцелуй, он поспешно расстегивает пуговицы своей рубашки и в голове отмечает, что всё-таки Ханджи была в чём-то права. Конечно, хотелось бы, чтобы все проблемы решались физической близостью, переплетёнными пальцами в процессе, мягким шёпотом и лёгким смехом в ответ. Но даже когда вся их одежда оказывается постепенно разбросанной по полу от дивана до кровати, а Эрен сонно жмётся в его грудь подбородком, трагедия не заканчивается. — То, что ты чертовски хорош в постели, не заставит меня забыть, что ты выплюнул мой кулинарный шедевр. Голос Йегера звучит расслаблено и спокойно, но нотки совершенно детской обиды Ривай улавливает сразу. — Тогда даже не знаю, что тебе предложить, сопляк. Накручивая его длинные волосы на палец, Аккерман смотрит на лицо уже практически уснувшего парня и среди его бормотания разбирает что-то вроде «я просто не остановлюсь». Мужчина решает не вникать, что конкретно тот имеет в виду. И видимо очень зря, потому что утро субботы начинается с дежавю, исключающим из себя, пожалуй, только запах гари. Дойдя до кухни, он уже понимает, что его ждёт. На этот раз улыбка Эрена далеко не виноватая. О, нет, она паскудски самодовольная и игривая. «Стоило догадаться», — думает про себя Ривай, когда перед ним на тарелке оказывается новая порция сырников. Выглядит она немного лучше, чем предыдущая, но всё ещё не внушает никакого доверия. В качестве утешения он, конечно, получает быстрый поцелуй в губы и ободряющее: «На этот раз я загуглил рецепт».

***

— Чего задумался и не ешь? Заболел что ли, Ривай? Они с Ханджи выбираются пообедать в ближайшую кофейню впервые за долгое время, но насладиться едой не выходит. Упорность его благоверного, сочетаемая с какими-то личными мотивами, не давала второму главному редактору жить спокойно уже вторую неделю. Эрен, кажется, отменил все свои планы только ради того, чтобы превращать каждое их утро в уже ставший традицией ритуал. И не сказать, что приятный. Куда больше мужчину бы обрадовало более подходящее применение рук его парня с утра, например, в вещах, в которых тот действительно был хорош. Аккерман даже список вариантов предоставил бы, включая те, которыми можно заниматься, не выбираясь из постели. Но увы. Более абсурдной ситуацию делало то, что сам Йегер творог не ел, что почему-то не помешало ему найти в приготовлении сырников своё хоть и недостижимое, но призвание. — У меня в голове одни сырники, — признаётся Ривай. — Совершенно аппетит отбило. — Что, всё настолько плохо? — Ханджи удивлённо на него косится. — Не знаю, по какой шкале оценивать то, что за последние полторы недели мне удалось попробовать подгоревшие сырники, недожаренные сырники, пересоленные, со слишком большим количеством сахара, и ещё одни... Даже не уверен, что там был творог, а не просто мука. Ханджи заливается смехом, даже не пытаясь хоть как-то разделить горе друга. Довольная, потирая глаза от выступивших слёз, она немного качает головой: — А я-то надеялась, что этот парень протянет немного дольше! Он мне нравился! Но это будет первое твоё расставание из-за сырников на моей памяти. — Что за вздор, — Ривай скрещивает руки на груди и, перебирая в руках вилку, отводит взгляд от подруги к окну. — Да, он упёртый как баран сопляк, который ничего не смыслит в готовке, но это же не значит, что я собираюсь его бросать. Всё-таки я его лю... Он не успевает даже закончить предложение, как осознание, что именно он хотел сказать, падает на голову кирпичом. Бросая растерянный взгляд на Зоэ, он ловит в ответ такое же недоумение. Что ж... это неожиданно. Действительно неожиданно. И даже не то, как с разговоров о сырниках его унесло в степь, никак с ними не связанную, а само это слово, которое он чуть не сказал. — Ты только что… — Нет. — Ривай, ты только что! — лицо девушки светлеет, и она уже не сдерживает радостный вскрик, который больше напоминает визг. — Ты почти сказал это! Не могу поверить, что ты... О, Боже можно я буду подружкой жениха? Такое ведь бывает? Ажиотаж, поднятый Ханджи, был объясним хотя бы тем, что в его предыдущих отношениях сказать подобное мужчина смог только через год. А они длились не четыре месяца, да и начались с долгой дружбы, длившейся годами. — Ничего я такого не сказал, — резко рявкает виновник. — Очкастая, даже не смей! Ханджи его слова совершенно не смущают — приобнимая друга за плечо, та начинает что-то щебетать о цвете салфеток и смокингах. — Что я пропустил? Эрвин, который благополучно опоздал и только успел зайти внутрь заведения, был явно озадачен. В принципе, Аккерман тоже.

***

— Ещё раз… как это называется? Ривай уже привык к тому, что Эрен с утра копошится на его кухне. С каждым разом парню удавалось делать это с меньшими потерями для порядка, правда его навыки в готовке несильно прогрессировали. Аккерман был благодарен хотя бы за то, что ничего здесь больше не горело. Сейчас был вечер пятницы, они точно собирались смотреть фильм и что-то тут не складывалось, потому что мука, рассыпанная по столешнице, не предвещала ничего хорошего. Эрен цокается языком, и, даже не смотря на своего парня, Ривай готов поклясться, что тот закатывает глаза, так словно вопрос возник из воздуха, а ответ очевиден. — Завтрак на ужин?.. Не знаю, вроде так. И я приготовлю всего парочку, потому что не успел утром. В чём, кстати, виноват ты! И не надо смотреть на меня таким взглядом, я заказал нормальной еды. Ну, на твою карту, разумеется. Проглатывая сказанную наглость, Ривай запускает руку в чужие волосы, взъерошивая их. Мальчишка морщится, но не противится, более того поддаваясь назад, призывая обнять его, и мужчина просто не может устоять даже несмотря на то, какой этот засранец упёртый и заносчивый. Они стоят так в уютной тишине, и это кажется таким правильным. Обнимать Эрена со спины с ростом сто шестьдесят задача не из лёгких — парень выше его почти на целую голову, и конечно это ощущается совсем иначе, чем, когда они меняются ролями и уже Эрен облепляет его своими длинными руками, бормоча что-то невнятное и утыкаясь носом в копну волос или шею. Его рост — это отдельная тема, которая оставалась для Аккермана из разряда тайн вселенной — не должны сопляки так расти. И всё же Ривай позволяет себе чуть-чуть привстать на носках (и пихнуть локтем в районе рёбер, на случай если неосторожный смешок вырвется из рта парня) и оставить губами мимолётный след на верхнем позвонке, довольно наблюдая за поалевшими ушами и ковром мурашек. Заставлять эту шпалу краснеть было одним из его любимых занятий, что скрывать. — Тем более ты получишь передышку аж на целую неделю. Уверен, ты ещё заскучаешь и будешь слёзно умолять меня вернуться поскорее и благословить тебя своей невероятной готовк... — Когда ты уезжаешь? — Ривай не даёт тому закончить тренироваться в остроумии и слегка хмурит брови. Точно. Он совсем забыл. — Завтра днём. Я хотел приехать только к самому дню рождения Зика, но, кажется, он намечает что-то масштабное. Либо это просто саботаж, чтобы заманить меня домой на всю неделю каникул. Ривай морщит лицо: — Ставлю на то, что твой брат просто засранец. — Это правда при обоих вариантах, — Эрен быстро целует его в лоб вполоборота и отравляется к плите. Ривай говорил это даже не от своего мерзкого характера. Просто так вышло, что с семьёй своего парня он был знаком достаточно хорошо. И произошло это совершенно случайно и незапланированно — но как ещё могло быть с катастрофой по имени Эрен Йегер? На момент, когда мальчишка предложил Аккерману провести Рождество у своей семьи, они встречались от силы месяц. — Просто мои родители настолько удивились, что я встречаюсь с парнем постарше, что теперь хотят удостовериться, что ты не маньяк. А по твоим фотографиям, сам знаешь, в этом сложно убедиться. Рождеству Ривай обычно не придавал большого значения, а учитывая, что Ханджи и Эрвин уезжали из города, видимых причин для отказа не было. Да и встречать праздник одному в своей холостяцкой квартире, когда жизнь твоя уже не такая холостяцкая, было как-то глупо и нелогично. Возможно самую малость мужчина уже тогда начал позволять Эрену вовлекать себя в разного рода сомнительные выходки одной лишь своей улыбкой и горящими от восторга глазами, но сознаваться в этом Аккерман точно не собирался. Поэтому, пожав плечами и спихнув всё на то, что он едет, лишь бы Йегер не донимал его постоянными эсэмэсками, которых хватало в их обычной жизни, просто согласился. Родители Эрена были замечательными людьми и, кажется, совершенно не волновались по поводу того, что избранник их сына был на семь лет его старше. Беда пришла с другой стороны: ни старший брат (который оказался старым знакомым, а ещё засранцем из соседней университетской команды по бейсболу времён их с Эрвином учебных годов), ни младшая сестра, которая выглядела так, будто с юных лет обучалась на профессионального киллера, рады Риваю не были. Между тремя сразу возникло напряжение, которое мальчишка видимо решил беззаботно игнорировать, ещё и усугубляя положение ненавязчиво брошенными двусмысленными и непристойными шуточками. Но, как выяснилось позже, знакомство с семьёй было лишь предлогом, чтобы его бестолковый парень со своими безумными идеями подговорил всех близких петь заевшее пластинкой с детства "С днём рождения тебя" ровно в полночь двадцать пятого. Был и торт, и свечи, и хлопушки, и «с днём рождения, дорогой» от Карлы и Гриши, и рукопожатие от Зика, который на время решил отбросить своё пренебрежение (видимо, Эрен очень попросил), и доброжелательный кивок от Микасы с приподнятыми уголками губ, и даже подарки. А также ошеломление и какое-то дурацкое чувство в животе, ещё тогда, схожее по глупости с улыбкой на лице Эрена, когда после празднования Ривай целовал его в спальне одурманенно и суматошно, будто они только познакомились. (Зик, конечно, очень настаивал на том, чтобы Аккерман ночевал в гостевой, но, когда Ривай кого-либо слушал?) — Я рад, что тебе понравилось. Эрен был тогда безумно доволен собой, и можно ли было его в этом упрекнуть. Свои дни рождения мужчина давно прекратил праздновать, настрого пригрозив друзьям, коих можно было пересчитать по пальцам, что никаких шумных вечеринок он не потерпит. Но это было иначе — что-то семейное, тёплое, напоминающее возвращение домой. Наверное, тот случай стал первым, когда Ривай поймал себя на мысли, что эти отношения точно станут чем-то большим, чем обычная интрижка. — Один вопрос: как ты узнал, когда мой день рождения? Что, залез в мой паспорт, когда я спал, чтобы удостовериться, что мне не сорок? Эрен прыснул: — У тебя какой-то пунктик на своём возрасте! И нет! Просто нашёл твой старый профиль на Фейсбуке. Всё-таки мне повезло, что ты достаточно динозавр, чтобы он у тебя в принципе был. Оставшаяся часть каникул прошла хорошо — не считая их пассивно-агрессивных пререканий с Зиком. В какой-то момент нервы Ривая не выдержали, и он нашёл способ выигрывать в любой стычке — а именно вспомнить, под каким именно предлогом он здесь оказался, и целовать Эрена прямо на глазах оппонента, вводя того в состояние оцепенения. И, кажется, его парень был совершенно не против такой — по правде детской — тактики, даже усугубляя положение своими вздохами, граничащими с чем-то непотребным, руками вокруг шеи Аккермана, а иногда и ногами на его талии. Неудивительно, что на день рождения Зика Ривай приглашение не получает. И как бы мужчину не удовлетворяла мысль о том, как должно быть взбешён его давний враг при мысли о всё-ещё-парне своего младшего брата, да и как Аккерман не хотел бы видеть его лицо ещё хоть раз в жизни, поездка Эрена на неделю домой означала их первую продолжительную разлуку. Из раздумий Ривая выдергивает задорный голос: — Готово! Два сырника на тарелке выглядели подозрительно хорошо. Но он был уже достаточно осведомлён, чтобы не вестись так просто на этот обманчивый образ, поэтому приступать к еде не спешил. — Сколько мне нужно заплатить тебе, чтобы ты прекратил думать, что кулинария это твоё? И если это всё же продолжительная попытка моего убийства ради денег — поверь, я не так много зарабатываю. Эрен скрещивает руки на груди и лукаво отвечает: — К твоему сведенью если бы это была моя цель, то я нашёл бы кого-нибудь побогаче и не такого зануду. Ривай усмехается. — Правда, к чему это всё? Если я просто притворюсь, что мне нравится, мы наконец-то сможем двигаться дальше? Парень драматично прижимает руку к груди, полностью входя в роль: — Как ты можешь? А когда мы будем давать клятвы у алтаря, ты тоже просто притворишься, любовь моя? — О поверь, дорогой, если ты до свадьбы собираешься кормить меня исключительно сырниками, мне придётся сбежать, не успев ответить "да". Йегер смеется, но смотрит на него как-то пристально выжидающе. Будто что-то за всем этим поведением и шутками есть такое, чего Ривай ещё не знает, а может мужчине просто кажется. Мысли почему-то возвращаются к моменту, когда то самое слово чуть не вырвалось из его рта. И почему он может думать об этом только в связи с изваяниями из творога и муки? Вздохнув, Аккерман всё же надламывается творожную массу вилкой. — Ну и как тебе? — Замечательно. Но было бы ещё лучше бы, если бы ты не перепутал сахар с солью. — Да чёрт возьми!

***

Вечер, который казалось может тянуться вечно, неожиданно заканчивается. Они едят какую-то ужасно вредную еду в качестве моральной компенсации после сырников, Эрен много смеётся и ещё больше целует его, а Аккерман конечно же не возражает. Вечер перетекает в ночь, а ночь в ленивое утро, и вот уже за считанные минуты до отъезда Йегера, они лежат на диване, и Ривай не может отвести свой пристальный взгляд от стоящего в коридоре чемодана. Неделя. Он не хочет быть драматичным, ведь так-то ему двадцать шесть, а не шестнадцать, чтобы переживать по поводу таких вещей, но что-то кажется безумно неправильным, царапает черепную коробку и заставляет прокручивать мысли в голове раз за разом заевшей магнитолой. Возможно, это потому, что Ривай никогда не говорил Эрену, что конкретно он чувствует. Да и не то, чтобы он говорил об этом себе сам. Конечно, они встречались уже достаточно долго, и их отношения были чем-то удивительным, волнительным, тёплым наощупь и вкус. Ещё у них был отличный секс, неплохая совместимость в быте, и даже первая ссора сейчас вспоминалась скорее с улыбкой. Но сказать о своих чувствах прямо? Кажется, на третий десяток жизни он становится слишком сентиментальным. Справедливости ради, сам Эрен тоже не спешил делиться какими-нибудь громкими признаниями — хотя кому как не этому парню было свойственно выражать свои эмоции и чувства во всех красках и тональностях. Одна фраза. И всё же как она меняет отношения. Если ты говоришь человеку о любви, то бери ответственность — не только за свои чувства, но и за его тоже. Ривай не боялся обязательств. Если бы это было так, место второго редактора ему бы только снилось. Но отношения, не работа — здесь логика иногда уступает место чему-то взрывному и неустойчивому, как поездка на такси до его дома в три часа ночи, чтобы привезли тот самый вид доритос, или беспорядок на твоей кухне, за который ты оторвал бы руки любому. Ну, если этот кто-то, конечно, не Эрен Йегер. Это не могло не пугать. Ривай не любил перемены как раз потому, что последствия никогда не удаётся предугадать — а если же действуешь по заранее готовому плану, шанс обжечься значительно меньше. Но тогда ему точно не стоило связываться с недоразумением, коим являлся его парень, умевший перевернуть всё вокруг с ног на голову одним лишь своим присутствием. Ханджи была права, когда в который раз повторяла ему, что Эрен был особенным. С его ещё юношеским максимализмом, взбалмошностью, иногда нелогичностью, такой незнакомой Аккерману, и яростью в каждом своём действии. С его горящими, как изумруды на свету, глазами, нахальной улыбкой и пальцами в вечных порезах и царапинах. С его умением достучаться, докричаться, задеть в Ривае то, чего он не чувствовал многие годы. И как это чувство обернуть в слова? Как не отпугнуть и не испугаться самому? Да и с каких слов начать… Единственное, что приходит в голову, он решает озвучить: — Жить неделю с осознанием, что я буду есть на завтрак то, что хочу, даже пугает. Твоя пытка входит в мою привычку. Он чувствует небольшую вибрацию от смешка: — Радуйся, пока можешь, так уж и быть. — И всё же… Ты так и не ответил. Почему ты продолжаешь? Я всё ещё не бросил тебя, и, кажется, прошёл этим всевозможные проверки? — Ну вот теперь если ты меня бросишь, то явно никогда не забудешь. Я буду тем самым сумасшедшим бывшим, про которого ты будешь рассказывать всем остальным. Ривай усмехается, смотря на лицо своего парня, который так забавно морщит нос, подыгрывая себе. — То есть вчера ты предлагал мне взять себя в мужья, а сегодня мы уже расстаёмся? Что происходит в твоей несносной голове? — Может я правда хочу, чтобы теперь каждый раз, когда ты будешь заходить на кухню или видеть творог в магазине, ты думал обо мне. — Ого. Вычитал этот совет из девчачьих журналов или на форуме семи злобных бывших? — Так, знаешь что! Эрен смеется, отводит голову в сторону и мотает головой. Но, кажется, Ривай понимает. — Ты мог бы сказать, что ты будешь скучать по мне менее доставучим образом, знаешь? Обычно люди так и говорят: "буду скучать по тебе", и какое-нибудь милое прозвище в конце. Тебе стоит попробовать. Без всякого удивления он чувствует, как мальчишка приподнимает свою голову с его груди, где она мирно покоилась ещё несколько мгновений назад и, чуть вытянувшись, кусает его за подбородок. По этому поводу, конечно, можно было бы начать возмущаться и продолжить перебрасываться колкостями, но, признаться честно, этого сейчас совсем не хочется. Как и вставать с дивана, на котором они так удобно устроились, да и отпускать своего дурацки высокого бойфренда, лениво растянувшегося на нём (спасибо годам военной подготовки за то, что он, в принципе, мог выдержать такую ношу), в аэропорт. Меньше же всего сейчас хотелось звучать как мудак, только бы не выдать сжимающее горло волнение, которое уже стало немного привычным, и отпускать саркастичные шутки, но привычка — вторая натура, и избавиться от неё не так просто, даже если сердце бьётся чуть быстрее от мысли о предстоящей недели в одиночестве. Только говорить об этом вслух Аккерман не собирался. Немного погодя Эрен, закусывая губу, всё же отвечает: — Хорошо, милый, я буду скучать по тебе. Но только немного и в минуты, когда никто под боком не будет напоминать мне о том, какой я придурок. — Тогда по своему соседу ты будешь скучать гораздо больше. Видимо придётся напоминать тебе об этом почаще. Эрен, прыснув, снова занимает своё место на его груди и прикрывает глаза. В таком состоянии его вряд ли бы узнали знакомые, для которых привычный шумный и энергичный Йегер стал своего рода обыденностью. И то, что Риваю чуть ли не единолично было позволено разделять эти минуты спокойствия, отдавало щемящим чувством где-то под рёбрами. — Мне уже пора. Моё такси будет через десять минут. Когда уже в коридоре Эрен разворачивается к нему, наступает пауза. Не то чтобы неловкая, но и чем конкретно её заполнить мужчине сложно представить. Ему, наверное, впервые хочется сказать так много, что в итоге не получается ничего. Аккерман не знает — да и знать не хочет — почему поездка этого неугомонного упёртого мальчишки становится для него полноценной маленькой трагедией. Он ведь понимает, что парень вернётся, и жизнь вслед за ним превратится в прежнюю приятную рутину, но чего-то в этом прощании не хватает, и он не улавливает, чего конкретно. — Если тоска будет совсем невыносимой, то у тебя всегда есть мои фотки. Йегер подмигивает ему, на что тот лишь цыкает языком, отгоняя мысли о том, что его поникшее состояние, каким-то образом заметно Эрену. — Как-нибудь справлюсь. Они целуются на прощание, и только перед самым выходом Ривай окрикивает успевшего спустить по лестнице парня. — М? — Я… — Аккерман вздыхает. — Передай своему брату, что я всё также терпеть его не могу и надеюсь, этот день рождения будет худшим в его жизни. Эрен снова звонко смеётся и улыбается как-то особо нежно. Ну или он окончательно свихнулся. — Обязательно.

***

Первые пару дней проходят относительно спокойно. Аккерман слишком занят работой и какими-то бытовыми делами, да и Ханджи не даёт заскучать, пользуясь его свободным временем ведь «ты теперь такой занятой семейный человек, Ривай, аж в дрожь бросает». Всё действительно хорошо. Только он значительно чаще проверяет свой телефон и как-то более разочарованно реагирует, когда уведомление оказывается не тем, чего он ждёт. Нельзя сказать, что Эрен забыл о нём. Это было бы совсем глупо, учитывая количество присланных ему сообщений ещё с момента, как Йегер даже не доехал до аэропорта. И конечно же фотографий. Правда большинство из них — и Ривай уверен, что это было спланировано — состояло из селфи сразу с двумя своими сибилингами, и если Зик выглядел крайне счастливо, явно польщённый вниманием младшего брата, то Микаса судя по её выражению лица давно осознала, что к чему. И нет, Ривай совершенно точно не скучает, глядя на этого засранца с его невероятной улыбкой. Совсем. Не скучает настолько, что в одну ночь просто не может заснуть от мыслей, роем проносящихся в голове. Ну, чёрт возьми. Рука неосознанно тянется к телефону и листает список контактов. Он ещё определённо не настолько жалок, чтобы звонить своему парню на каникулах у его семьи и допытываться, сам не до конца зная чего. — …И поэтому ты позвонил мне? Боже, Ривай, ты меня пугаешь, — голос лучшей подруги на том конце провода сонный, но отчего-то довольный. Аккерман закрывает на это глаза. Тем более, что за повод — он просто пытается разобраться. — И что мне с этим делать, Ханджи? Я взрослый человек, у меня нет времени на все эти сопливые глупости... — Ну это же очевидно! — Зоэ даже не вслушивается в его ворчание. — Хотя, мне, конечно, понятно, почему у тебя это заняло так долго. Смотри, милый, начинается на «л» и заканчивается на «юблю тебя, Эрен, прости, что я такой эмоционально недоступный». Ривай издаёт раздражённый стон, закрывая ладонью глаза. Ханджи, конечно же, только смеётся. — Ты просто ужасная подруга. Я кладу трубку прямо сейчас. Злобное хихиканье не прекращается. — Да брось, Ривай! Тебе нужна не помощь, а волшебный пинок. Просто кто-то испугался, как мальчишка. — Может дело как раз в том, что мальчишка здесь не я. — Но он ведь особенный, разве нет? — кажется, он чувствует, как на щеках девушки появляются ямочки от улыбки. — И уверена, что это чувство взаимно. — Спокойной ночи, Ханджи. — Погоди мы ещё не обсудили, как ты будешь нас знакомить. У меня столько вопросов... Ривай кладёт трубку, пока это не зашло слишком далеко, однако, от слов подруги становится легче. Может быть всё действительно проще, чем кажется. На следующую ночь Аккерману также не удаётся выспаться, но причина кроется уже не в любовных советах, а в непосредственной причине, из-за которых он в этих советах нуждался. — Если ты позвонил первым, значит, я выиграл в соревновании «Кто соскучился больше»? Ривай чувствует себя немного ублюдком, задавая этот вопрос, но разве он не заслужил немного развлечься? Учитывая количество размышлений об их отношениях, которые за эту неделю настигали его слишком часто. — А у нас соревнование? В таком случае, может я звоню, чтобы узнать, как поживает Чарльз. — Чарльз? — мужчина старательно проглатывает смешок. — Да. Тот цветок, что я подарил тебе на День всех влюблённых. Или ты не помнишь? — Подарил? Ты имеешь в виду просто принёс в мою квартиру, чтобы я ухаживал за ним, потому что ты со своим соседом каким-то образом чуть не сгубили грёбанный хлорофитум? И да, спасибо за подарок, но День святого Валентина всё ещё отмечается в феврале, а не в марте. — Все, хорошо, ты выиграл, я скучаю по тебе, зануда. Это однозначно победа. И Эрен, наверное, даже не догадывается, насколько она важна для Ривая сейчас. — Я тоже скучаю по тебе, глупое чудовище. Наверное, им ещё стоит поработать над милыми прозвищами. — Просто… Хотел бы, чтобы ты был здесь. Мы могли бы раздражать моего брата вместе, потому что без твоего языка у меня во рту, он кажется перестал воспринимать меня как угрозу. А Мика тем более. — О, как жаль, что ты там окружен заботой и любовью семьи. Не могу поверить, что ты проходишь через все эти страдания в одиночку. — Иди ты. Они разговаривают ещё немного, пока Эрен идёт до дома, и Риваю впервые за эти долго тянущиеся дни спокойно. Пока этот мальчишка болтает о том, какой его брат надоедливый и как долго они с Микасой выбирали подарок, Аккерман чувствует, что улыбка сама собой появляется на губах. Это точно старость, а, может, и что похуже. — Что ж, мне пора. Надеюсь, тебе мерещится запах жареного творога каждый день. Я… Эрен замолкает. — А я надеялся, что ты вернёшься и мы перейдём на следующий этап. Ну, может быть, макароны? Это проще и явно сложнее испортить. — Нет уж. Я не остановлюсь, пока ты не будешь рыдать от великолепия моих сырников. А поверь этот день уже скоро наступит, и тогда ты ещё будешь жалеть, что когда-то выплю... Чёрт, мама зовёт. Доброй ночи! Я ещё напишу! В голове у Ривая Аккермана пазл наконец-то складывается.

***

Впервые за семь дней он просыпается от звуков шебаршения на кухне и уже ставшего привычным запаха творога с мукой. Эрен выглядит всё также, как и неделю назад, но что-то внутри тянет прижать его ближе, расцеловать каждый сантиметр его кожи будто в первый раз, и касаться-касаться-касаться. Аккерману сложно отказать себе в этом желании. — Что ж, ты делаешь успехи. Даже почти без грязной посуды — это похвально. — И тебе доброе утро, свет моей жизни. Долетел я хорошо, спасибо, — фыркает парень, чувствуя, как крепкие руки обвивают его талию. Ривай лишь молча утыкается лбом в его спину. — В этот раз всё должно получиться. По крайней мере мама показывала именно так... — Только не говори, что ты специально уехал на неделю домой, чтобы Карла научила тебя готовить сырники, которые я даже не сказал бы, что люблю? — Ещё чего! Просто так удачно сложились обстоятельства. Парень напевает себе что-то под нос, пока Ривай ставит чайник и не может перестать думать о том, какой тот красивый. В этот раз сырники выглядят достаточно сносно, а не как угроза для жизни. Ещё совсем недавно он бы посмеялся в лицо любому, кто бы сказал, что для осознания своих чувств ему придётся пройти через гастрономический лимб. Что ж — мужчина делает первый укус. — Я люблю тебя. Эрен роняет ложку и смотрит на него взглядом, которого Ривай до этого ни разу не видел. Это вызывает трепет. Что-то в той броне, которая защищала его годами, трескается, даёт слабину. И может он не знает, как показать это правильно, не пишет любовные письма и не подбирает заковыристых метафор, но Аккерман чувствует, что этот мальчишка, устроивший в его жизни такую же катастрофу, которая была на этой кухне несколько недель назад, всё поймёт. —…Я настолько хорошо их приготовил или что? Шутка получается немного неровной, потому что голос у парня пропадает к концу предложения. Правда тот не теряется и в два шага пересекает отделяющие их плитки кафеля. — О, нет, даже не надейся. И просто заткнись. Целовать Эрена намного приятнее, чем думать, особенно, когда он сам прижимается ближе и обхватывает обеими горячими ладонями щёки. Все сомнения и, так названный Ханджи, кризис третьего десятка отступают на второй план. А когда руки Ривая в порыве оказываются на талии его парня — даже на третий. В голове наступает блаженная пустота. Если Эрен его целует, значит сейчас всё в порядке, и экзистенциальные размышления о близости можно оставить на потом. Когда они уже оказываются в близости дивана, а футболка Йегера беспощадно брошена позади, тот резко отрывается от поцелуя: — Стой! Если что, я тоже люблю тебя! И если ты так переживал из-за этого, то ты точно старый придурок! Конечно же я люблю тебя, я... — Боже, просто помолчи, сопляк, — Ривай целует его снова, позволяя только слегка дернуться уголкам губ. Наверное, Эрену пока не стоит знать, что это были самые вкусные сырники в его жизни.