Тем же днём, другим веком

Забыв постучать, белую дверь бодро приоткрыли, и Павлова, увидев на пороге знакомого посетителя, отметила, что, наверное, у них это семейное — не замечать разницы между её кабинетом в отделении и кухней дома. Кривицкий-младший, не обнаружив никого на приёме у заведующей, кивнул в её сторону: — Звали, мама? — Алексей! — грозный голос сбил его родственно тёплый настрой. Но женщина напротив молчала и, перебирая пальцами ручку, только давилась смехом — сегодня возмущалась не она. Парень прошёл вперёд, поворачивая голову к дивану: встретить там отца было чем-то вроде очевидного. — Заходи, сынок, — Ирина улыбнулась, поддерживая игру, забавляющую их, но отчего-то нервирующую мужа, у которого с раннего утра не заладились отношения с юмором, и приняла в кресле более расслабленную позу. Несколько часов на ногах, проведённых в операционной, ещё отдавали болью и усталостью. — Звала, звала. — Как вы спелись! Не нарадуюсь, — передразнил их Геннадий. — Геннадий Ильич, а прогуляйтесь-ка в приёмное, полюбопытствуйте: не нуждается ли кто-нибудь в вашей неотложной помощи? — Павлова рукой указала Алексею на место около своего стола, а красноречивым взглядом — засидевшемуся супругу на дверь. — Там и до конца рабочего дня недолго осталось. — Да, пап, у начальства хорошо, у жены в виде начальства вообще классно, но надо же и работать когда-то, — важно произнёс Алексей, когда сложил руки на груди и закинул ногу на ногу. — Выгоняете, значит? Секреты какие-то? — Кривицкий похлопал его по плечу, не сводя глаз с Ирины: нетрудно было догадаться о том, что она что-то замышляла. По крайней мере, ему так казалось. — Ну-ну, смотрите, я и обидеться могу. Она одарила его очаровательной, невинной, обезоруживающей улыбкой и подождала, пока муж исчезнет за дверью, прежде чем продолжить разговор, вернее — подвести его к первоначальной цели. — Обидели папу, — Ирина изобразила совестливую досаду, собрала бумаги на столе в аккуратные стопки и так же быстро вернулась к былому настроению. — Вообще-то у меня к тебе важное дело, Алексей. — Я уже как несколько минут весь внимание! — воодушевился он. — Прекрати паясничать, — зелёные глаза в один миг смерили собеседника холодной строгостью, что тот невольно выпрямил спину, — я же серьёзно. Мне нужна твоя помощь. У отца скоро день рождения, а у меня совершенно нет идей, — свежий маникюр отбил по столу дробь, выдающую несвойственное женщине переживание. — Выручай, — прозвучало больше приказом, нежели просьбой. — Скоро — это через месяц? — усмехнулся Алексей и, не рассчитав силу, едва остался вместе со стулом в вертикальном положении, когда откинулся на его спинку. — Осторожно. Инвалидов хватит, — Павлова неспешно поднялась, перемещаясь к дивану и оставленной на нём Кривицким, почти опустошённой коробке конфет. Выписанный пациент отблагодарил за операцию её, но конфеты почему-то пришлись по вкусу мужу. — Скоро, конечно. Очень скоро, когда не знаешь, что подарить. Хочешь? — Не откажусь, — парень материализовался рядом, запуская руку в красивую коробку, не ограничиваясь единственным экземпляром угощения. То ли скромность не была его украшением, то ли всеми действиями ныне руководило желание порадовать одну очаровательную коллегу. — Да забирай уже все! Я что, буду держать их, пока ты самое вкусное выберешь, а мне оставишь эти марципаны? Терпеть не могу, — Ирина отбросила коробку на другую половину дивана. — Я тоже не люблю. Тогда скормим папе, — расплывшись в довольной улыбке, он отобрал последние симпатизирующие сладости. — Вы же на Алтай хотели? — Алтай… — Павлова обреченно вздохнула, в который раз отпуская мечты, как никогда мелькавшие рядом своей реальностью, в список дальних, туманных планов. — Какой тут Алтай! Видишь, что происходит. Каждый день кто-то увольняется, уходит, приходит, рожает, заболевает! Дурдом, а не отделение! Да и в Сочи не так давно катались. Кажется, это должно было называться отпуском. — Ну, знаете, если каждый раз вспоминать об этом отделении, то круг идей значительно сужается. Но всегда остаются банальности. — Нет, все банальности мы уже истратили на прошедшие праздники. — Именно поэтому вы обратились по адресу. Оригинальность — моё второе имя. А праздники — вообще третье, — Алексей резво поднялся и принялся расхаживать по кабинету из стороны в сторону в раздумьях. — Допустим, пара вариантов найдётся. Ирина вспомнила неожиданный красный кабриолет, встретивший их около ЗАГСа, и сомнения в умении Кривицкого-младшего удивлять отпали. Не то чтобы она была в восторге от сюрпризов и спонтанных — пусть и приятных — ситуаций, нарушающих запланированный ход событий… Когда-то нужно было заново учиться видеть, принимать радость в эпизодах жизни, не ожидая от неё подвоха. Тогда об этом впервые напомнил сын Геннадия. Теперь ей хотелось не быть тривиальной. Украсть у их привычной и надоевшей суеты хотя бы один день и в качестве извинений за то, что они бесконечно пропадают на работе и в делах отделения, подарить Кривицкому что-нибудь удивительное. Очень хотелось. Но небанальным идеям не хотелось приходить к ней. — Приличные? — вдруг переспросила Павлова. — Кто? — вырванный из активного мыслительного процесса, парень не сразу вник в продолжение диалога. — Кто? Варианты твои, говорю, не противоречат морали? — Всё приличное скучно, — улыбка с хитрецой мелькнула на лице Алексея, когда память подбросила ему недавно и случайно увиденный момент нежности людей, которые нехарактерно для себя стали забывать об осмотрительности и необходимости закрывать двери на ключ, когда у них не было воли противостоять желанию выразить любовь поцелуем. — Алексей! — Ирина пресекла бессовестные намёки, заставляющие её, женщину серьёзную и ответственную, ощущать неловкость. — Ну что это такое? — Не знаю… — решив не донимать её специфическим юмором, он с шаткой, но всё-таки серьёзностью вернулся к предмету обсуждения. — А чем я вам вообще помогу? Это же вы его знаете дольше, чем я, как недавно выяснилось. — Это ты мне так ненавязчиво намекнул на возраст? — Павлова вскинула брови. Но… когда и при каких обстоятельствах Кривицкий успел поделиться с сыном их историей? И насколько детальными и красочными были подробности? — Ни в коем случае. Выглядите просто… — не придумав достойной словесной формы для комплимента, Алексей старательно обрисовал его жестами и мимикой, чем позабавил Ирину, но через мгновение всё-таки подобрал подходящее определение. — Отпадно! — Ещё и шутом подрабатываешь? Улыбка, на минуту осветившая тёмный и душный от трудного рабочего дня кабинет, скоро растворилась, и Павлова безрадостно уронила голову в руки, шумно выдыхая. Коллективные усилия по генерации идей всё никак не перетекали в достойный результат. — Подождите, подождите! — парень ещё немного наследил по периметру помещения, прежде чем вернулся на диван с прозрением и озарением. — Это, конечно, ещё та авантюра, но вы же сами хотели что-то нестандартное! А что, если…

***

«Я буду ждать тебя на нашем мосту», — с этим приводящим в замешательство указанием, с ласковым, невесомым прикосновением накрашенных губ к щеке и среди облака её волнующих сердце духов его оставили одного. Одного в тихой квартире, где лишь стрелки настенных часов отбивали секунды, а повисший на холодильнике стикер напоминал о том, как сегодня отбился очередной год жизни. Но, быть может, этот год был самым приятным из всех тех, что доводилось переживать, ведь красивые размашистые строчки гласили «С днём рождения, мой родной человек!» и, оставаясь написанными, звучали её голосом. Кривицкий, в который раз за день взглянув на холодильник, улыбнулся. Где-то на барной стойке, в окружении покинутых после завтрака чашек, лежал и его стикер: «Спасибо, любимая», — кривоватые от безграничной эйфории буквы благодарили жену и по совместительству начальницу за подарок в виде внезапных отгулов, заманчиво обещавших стать мирными праздничными выходными. Вдвоём — и больше никого, и больше ничего — такое редкое счастье. То, что заветной мечте о дне уютного семейного безделья было не суждено воплотиться в реальность, мужчину даже не удивило. Только разозлило несправедливостью. Куда больше его удивила Павлова, которая неизвестно когда успела превратиться из королевы пижамных вечеринок в строгого руководителя цирка под названием «отделение неотложной хирургии», вызвать такси, занять руки какими-то пакетами и умчаться на помощь подчинённым, у которых без неё никак не получалось отразить атаку буйных родственников, полагающих, что нерадивые врачи были обязаны пришивать, а не отрезать какие-либо детали их пациента — им-то виднее. Она умчалась, а он подумал, какой опрометчивой оказалась озвученная утром, когда телефон Ирины не смолкал ни на пять минут, идея. «Тебе нельзя уходить… Ну, хуже уже не будет,» — сказал он тогда. А «хуже» пришло. — Я сейчас соберусь и приеду за тобой, — Кривицкий уже отправился за рубашкой, когда женские руки, накрыв плечи, решительно остановили его. — Нет. Я быстро, знаешь же: пара фраз — и готово. А ты лучше не скучай, открой шкаф, найди что-нибудь ещё не примелькавшееся, приличное и будь готов. Я напишу или позвоню. А он знал. Знал как никто другой, что «быстро» — неприменимое к Павловой, отчаянно влюблённой в свою невыносимую работу, понятие. Потому и не верил. Но к чему ему приказано быть готовым? День, предназначавшийся для пассивного отдыха, переставал быть томным. А встреча, назначенная в памятном месте, интриговала и заставляла теряться в догадках. Что задумала его благоверная, ещё несколько часов назад так убедительно игравшая роль желающей провести день в домашних стенах? Но Геннадий не успел задать ни одного вопроса, озвучить ни одного возражения — так стремительно она, лёгкая и улыбчивая, непохожая на саму себя и на женщину, летящую разбирать нежданные проблемы, упорхнула. Едва ли Кривицкий мог предполагать, какие безмолвные проклятия сыпались от жены в адрес больницы, вставшей сегодня на пути к её грандиозным планам. Однако не в её характере было отступаться, и Ирина пообещала себе во что бы то ни стало осуществить всё ранее задуманное. Им нужен этот день. И любыми дорогами, через любые обстоятельства и вопреки любым форс-мажорам она сделает из него новые, приятные, бесценные воспоминания — с ней был то ли азарт игрока, не привыкшего проигрывать, то ли уверенность любящей женщины, не знающей пределов возможного. «Я жду тебя», — прочитал Геннадий, когда выискивал в толпе знакомый силуэт. И если прохожие суетливо спешили быстрее скрыться от мелкого дождя, то его Ирина, обхватив зонт, неподвижно стояла у ограждения моста и всматривалась в бледный горизонт пропавшего за облаками солнца. — Даже не опоздал, — он незаметно приблизился и, встав рядом, оповестил женщину о своём приходе. Павлова, вздрогнув от неожиданности, обернулась. — Привет, — смахивая с его воротника дождевые капли, она мягко улыбнулась, — и где твой зонт? Не смотрел в окно? — Как где? — Кривицкий рассмеялся и взметнул глаза к небу над её головой, закрытому огромным чёрным зонтом. — У тебя в руках. А я посмотрел и решил, что твой красный или другой, с парижскими видами, мне не к лицу. Ирина не сразу осознала, что, видимо, в спешке интуитивно схватила тот аксессуар, который больше сочетался с её внешнем видом, и тоже усмехнулась. Для Кривицкого это обстоятельство так и останется невыясненным, ведь супруга убегала из дома в джинсах, а сейчас стояла перед ним другой — невозможно красивой на фоне столичных пейзажей, неизменно заставляющей сердце то замирать, то ускоряться. Под молочным пальто, что покоилось на плечах, однотонное чёрное платье сливалось с высокими сапогами. Догорающий тёплый октябрь колыхал уложенные волосы порывами ветра, а свет солнца, пусть и скрывшегося в эту минуту за облачной пеленой, живым блеском все ещё мерцал в изумрудных глазах. То ли случайно, то ли следуя той же интуиции, Геннадий надел чёрную рубашку и невольно совпал с Ириной. — Надо ли говорить, что ты выглядишь прекрасно? — пальцы осторожно поправили растрёпанную беспокойным ветром чёлку, закрывающую от него любимые глаза. — Да уж не скупись, — Ирина увернулась и, будто порицая, покачала головой, — мог бы и сказать. — Вообще-то я имел в виду подтверждение очевидного, — Кривицкий, вероятно, научившись мастерству безмолвного красноречия у жены, закатил глаза в притворной обиде. — Могу не только сказать, но и показать, — и всё же обижаться на неё, сияющую ироничной улыбкой красавицу, дольше нескольких секунд было невозможно. Его губы, неожиданно резко оказавшиеся около уха и неторопливо подбирающиеся к её губам, собирались дать ясный, наглядный ответ. — Прекрати! Люди ходят… Пойдём? — она отдала ему зонт и, крепко обхватив его руку своими двумя, прижалась ближе, кивая в одной ей известном направлении. — Мне начинать бояться? — Кривицкий пристально рассматривал женское лицо, хранящее выражение беспечного довольствия, в надежде найти подсказки. — Признавайся: что задумала? — Ничего необычного, — Павлова пожала плечами, но плохо скрываемое любопытство мужа начинало забавлять. И это ей определённо нравилось. — Просто ужин в каком-нибудь вкусном ресторанчике, где мы забудем обо всём и всех, просто время вдвоём. Если летний отпуск не задался, то имеем мы право хотя бы на один день? — Ты что, Ира! Я о таком и не мечтал, — он даже остановился, чтобы выразить радость импровизированными аплодисментами. — Тебя же не вытянешь никуда. То «я устала», то «давай посидим дома», то «зачем нам ресторан, когда и ты у меня неплохо готовишь». Так что я всеми руками и ногами «за»! — Всё перечислил? — она хмыкнула, несмотря на то, что не могла отрицать правоту Кривицкого. Если не брать во внимание сочинские приключения, то когда они в последний раз куда-то выбирались? Так просто: вдвоём, друг для друга, не оглядываясь на поджидающие за углом дела и проблемы. В день свадьбы? Это было крайне несправедливо для их истории, в которой герои и без того потеряли слишком много времени попусту. Октябрь медленно опускал под ноги выцветшие одинокие листья. Ничего в обстановке вокруг больше не напоминало о солнечном, светлом утре. За прошедшие минуты дождь успел изобразить все свои вариации: то усилится, то умерит пыл, то обернётся противной моросью. Но никак, вредный и надоевший, не прекратится. Редкие капли продолжали чертить на образовавшихся лужах круги, не позволяя избавиться от зонта. Продолжали, но всё равно не могли пробраться в душу печальным настроением осеннего увядания. Геннадий, без лишних вопросов позволяющий уводить себя в неведомом направлении, рассказывал что-то тихое и весёлое, на что Ирина молчаливо улыбалась, только крепче сжимая опору в виде его руки, и иногда, когда он произнесёт что-нибудь особенно забавное и трогательное, касалась головой плеча. Рассматривая случайных юных прохожих и цепляясь за взгляды, на мгновение обращённые к их паре, ей нравилось читать в незнакомых глазах что-то едва уловимое, неожиданное и приятное… Добрую зависть? Желание через десятки лет так же идти по тротуарам этого большого города под руку с дорогим человеком, смеясь и прячась в тепле его объятий от промозглого дождя и козней жизни? Неизвестно. Но ей так казалось. — Намекни хотя бы, сколько ещё будем бродить, а? Муж у тебя старый и больной, если забыла, — Кривицкий всё ждал, когда супруга остановится и махнёт рукой в сторону одного из тех бесчисленных заведений, мимо которых они прошли. — И он уже устал. — Устал? — встрепенулась Ирина. — Жаль. А я-то думала, что мы посидим час-другой, прогуляемся по вечерней Москве, а потом дома продолжим… — многозначительная пауза заменила недосказанность. — Неправильно думала, видимо. Тогда выпьем, закусим — и спать. — Ир… — поникший голос, в котором отразилась вся боль собственноручно разрушенной удачи, мог бы сжать женское сердце печалью и состраданием. Но Павлова, сохраняя образ и усмиряя желание рассмеяться, осталась непреклонна. — Поворачивай, нам сюда, — она указала на стеклянные двери ресторана, и Кривицкому оставалось лишь повиноваться. Это сегодня изысканно оформленное, ничем не уступающее другим заведениям столицы здание было рестораном. А когда-то, когда на этих улицах и среди этих стен стоял другой век, скромное, уютное кафе было пристанищем студентов — юных и беззаботных, безрассудных и влюблённых, безразличных к окружающему антуражу и увлечённых лишь глазами напротив. Ирина и не надеялась отыскать на карте изменившегося, выросшего города какое-нибудь не тронутое временем, бесценное место светлой молодости. Однако перестала искать, когда попала в смутно знакомое кафе из прошлого: едва ли что-то в обстановке нынешнего ресторана напоминало ушедшие годы, но маленький столик у панорамного окна, казалось, всё ещё хранил воспоминания начальных страниц истории её большой любви. Конечно, его давно заменили другой мебелью, но те смущённые взгляды, первые робкие признания и волнения, что некогда видело и слышало это место, заблудились в этих углах и остались навсегда. А помнил ли он? Помнил ли он то, что она берегла даже тогда, когда невыносимо хотелось забыть? Теперь, когда они вновь вернулись и вернули друг друга, когда совместные дни стали превращаться в новые тёплые воспоминания, это не имело значения. Но ей было бы приятно. — Ты хочешь сказать, что арендовала целый ресторан для нашего ужина? — Геннадий, не заметив яркого освещения, не услышав шумной суеты, не обнаружив внутри ни одного посетителя, усмехнулся и поймал её согласную полуулыбку. — Насколько же велико твоё желание побыть вдвоём и только вдвоём, — то ли вопрос, то ли утверждение осталось без ответа. Но для него, внимательного и наблюдательного, все ответы читались в переливающихся хитрым блеском зелёных глазах. Он помог Ирине раздеться. Снял пальто, но не поторопился отпустить её из прикосновений своих ладоней. Задержался, рассматривая, как, завораживая и лишая дара речи, появляется за верхней одеждой обнажённая спина в обрамлении чёрного велюра. Что за дивная женщина?.. — Тебе не холодно? — желание увлечь её в безжалостно крепкие объятия пересилило беспокойство о том, как бы позднее ему не пришлось лечить такую нарядную, но не по осенней погоде одетую жену. — Нет, — Павлова отчего-то засмеялась наивному вопросу, — мне хорошо. Она провела его к накрытому столу, и они потерялись в своём тихом праздничном вечере, где не существовало неумолкающих телефонов, лишних глаз и прочих отвлекающих мелочей жизни. Только пианист в дальнем углу зала неспешно перебирал черно-белые клавиши рояля и делал это так искусно, что они забывали о его существовании, будто музыка была естественным дополнением колдовского в своей атмосфере момента. — Спасибо тебе, — Геннадий одной рукой подпирал щеку, а другой качал высокий бокал, то наблюдая, как гипнотически переливается в нём бордовая жидкость, то поднимая глаза к сделавшейся ещё очаровательнее Ирине — слегка румяной от вина, но почему-то непривычно немногословной. А она… Она так и не дождалась ни намёка, ни самого малого признака понимания символизма её подарка и, обещая не огорчаться в случае неудачи, ведь такая редкая для них вылазка в виде ужина и без того была весьма недурным подарком, не сдержала данное себе слово. Выходит, всё произошедшее обернулось банальностью? Но Кривицкому совсем не обязательно об этом знать, и он ни за что не должен уловить её постепенно проявляющееся настроение провала. — Пью за твоё здоровье, — Павлова, украсив лицо широкой улыбкой, поднялась и протянула свой бокал в финальном тосте, — за эту радость — радость сейчас видеть тебя напротив, по ночам — на соседей половине кровати, по утрам — за одним столом и всегда… — она помедлила, подбирая нужную формулировку давно известному признанию, усмехаясь своей сентиментальности и единственным приходящим на ум, шаблонно приторным фигурам речи, — всегда в моём сердце. За твою мою любовь. — За нашу, нашу любовь, — стекло соприкоснулось, разнося по залу приятный слуху звон, — спасибо, жена, — он никогда, несмотря на прекрасное имя, не устанет называть её именно так. Геннадий осушил остаток своего вина и обошёл стол, останавливаясь рядом с Ириной, забирая из её рук бокал и отставляя его в сторону, привлекая к себе удивлённый взгляд. — А подари мне поцелуй, Егорова, — пальцы бережно заправили за ухо светлую прядь и остались на скуле. Он бесстыдно, беззастенчиво улыбался, следя за спектром неподдельных эмоций, замелькавших в глазах, что вмиг лишились дымки алкогольного наваждения и стали ясными, чистыми, как и прежде глубокими. Павлова вздохнула сквозь дрогнувшие кверху уголки губ. Конечно, он всё помнил.

***

— Я, наверное, когда говорила о чём-то небанальном, как-то не так выразилась, — Ирина, обескураженная чрезмерно оригинальной идеей, ещё несколько секунд немигающим взглядом смотрела на Кривицкого-младшего, пытаясь различить, шутил ли тот. — Ты сейчас на полном серьёзе предлагаешь мне «воссоздать какой-нибудь приятный день прошлого» только потому, что ты видел такое в каком-то фильме и это было интересно? Что? — Ну почему сразу так категорично… — Алексей, не дождавшись признания своей гениальности, поник. — Да, видел, да, интересно. — Хорошо. Другой вопрос. Допустим, это возможно, — выражение её лица приобрело оттенок готовности подумать над предложением, но всё ещё изображало эмоцию вроде «почему я обсуждаю эту дурость». — Как? Как ты себе это представляешь, и что должна сделать я? Пластическую операцию? — Вот нет у вас этого азарта, Ирина Алексеевна! Когда нет ничего невозможного! — Поживёшь с моё — тогда расскажешь, как там у тебя дела с азартом будут обстоять, — уверенная в провозглашённой истине, Ирина звонко рассмеялась. — Да ладно, не поверю! — Алексей, столкнувшись с противоречием, снова оживился. — Это же вы покоряли Кавказские горы и ловили лавины, вы навели суету в сочинской стоматологии и нашли в кустах несколько миллионов рублей. Ну, папа тоже отличился. И сердце для пересадки ему достали, между прочим, да? — продемонстрировав отличную осведомлённость в некоторых аспектах биографии женщины и заметив некоторое смятение, посетившее её, он торжествующе улыбнулся. — Не нужно прибедняться. Мои заграничные приключения просто ничтожны в сравнении с тем, что происходило здесь. Павлова на мгновение задумалась. В чём-то он был прав. Скучать и влачить серое, посредственное, тихое существование ей однозначно не приходилось. Особенно, когда в жизнь вернулся, ворвался и, несмотря ни на что и вопреки всему, остался в ней Кривицкий. С ним невозможно держаться строгой, серьёзной и вести себя согласно цифрам в паспорте. Ему, по-доброму сумасшедшему, нужно соответствовать. — Предположим, я не отвергаю твои фантазии, но ты всё-таки несколько переоцениваешь мои способности, — скорее убеждаясь в том, что у супруга появится ещё один флакон элитных духов, чем в возможности реализации идеи Алексея, Ирина, преисполненная скептицизма, закинула ногу на ногу. — Ничего нереального. В Москве наверняка хватает каких-то значимых для вас мест. Кафе, парки — не знаю… Вам виднее! — он звучал настолько доказательно, что Павлова и сама начала доверять казавшейся изначально безумием перспективе. — Проведите время вдвоём. По папе заметно, что ему это всё дорого. Мне бы на его месте точно понравилось! Хотя я бы на его месте так не облажался… — Алексей! — то ли смеясь, то ли желая возмутиться, воскликнула она, но была бесцеремонно прервана открывшейся дверью. — Надо же, до сих пор секретничают, — Кривицкий влетел в кабинет и, не найдя никого за столом, обернулся к дивану. — Неудобно прерывать ваши заговоры, но докладываю: в приёмном тихо, наш рабочий день окончен, пора убегать, пока не поздно, — он втиснулся между Ириной и сыном, вытесняя последнего, не оставляя ему и крохотного шанса ещё хотя бы на минуту задержаться с ними. — А вам, молодой человек, желаю успешного дежурства! — Не нужно злорадствовать, не нужно, — Алексей оскалился и, окинув завистливым взглядом отца — счастливого человека, который через полчаса окажется дома, незаметно для него, отвернувшись, подмигнул Павловой. — Всего хорошего, до новых встреч. — Лёшка! Всё конфеты хорошие выбрал, ты посмотри! — когда дверь за сыном захлопнулась, а Ирина принялась переодеваться, взгляд Геннадия зацепился за коробку с несколькими одинокими сладостями. — Что ты ему позволяешь? «Послали же семейку…», — упёршись головой в дверцу шкафу и не совладая с улыбкой, она рвано выдохнула.

***

— Ну что ты на меня так смотришь? — Кривицкого веселило, как она всё молчала и только скользила беглым взглядом по его лицу, словно пытаясь что-то для себя разгадать. — Думала, я не помню адреса, где среди запаха котлет и перекрывающего всё галдежа, наверное, полсотни незнакомцев признался в чувствах любимой девушке и узнал, что это взаимно? Вправду, глупая, думала? Растягивая в безмятежной улыбке губы, жмуря глаза в окутавшей нежности воспоминаний, она медленно опустила голову ему на грудь. — Чего молчал тогда? — Ирка… — тёплые руки сжали её плечи. Он подумал, что, желая разыграть Ирину, будто и впрямь не узнал дорогое памяти и сердцу место, возможно, перестарался. Но быстро реабилитировался. Когда-то — страшно сосчитать сколько лет назад — таким же осенним вечером пара сдружившихся с первых учебных дней студентов грела руки чаем в случайном кафе посреди столицы. Она рассматривала сквозь огромное окно прохожих, лишний раз неловко уводя глаза от парня напротив, а он вдруг оповестил её о необходимости заменить чай на что-то более крепкое, праздничное, чем вызвал удивление и недоумение. «У меня день рождения», — ответил ровно, обыденно, между строк, словно это событие не имело значения. Тогда она впервые узнала дату его рождения и упрекнула за отсутствие её подарка. Но Кривицкий был находчивым. И со словами «кажется, я тебя люблю» попросил Ирину, ошеломлённую, но, что скрывать, ликующую в глубине своей тронутой этим парнем души, о поцелуе. Был находчивым и совсем не наглым. Просто видел, что ей тоже отчего-то перестала нравиться их дружба. — Ир… Не обижайся, — Геннадий наклонился и, слегка отстранившись, заглянул в её глаза в надежде быть прощённым. Всё-таки сегодня был его день. Неодобрительно покачав головой — больше для профилактики, чем в настоящем упрёке, — она вместо ответа прильнула своими губами к его. Резко, крепко, надрывно, желанно и ожидаемо, встречаясь с ним, неожиданно предугадавшим это движение, на полпути. Его пальцы легли на оголённую спину, пробегаясь вдоль позвоночника и оставляя за собой мурашки. — Очень хочется… обидеться, — отвлеклась перевести дыхание, но осталась взглядом с его глазами, осталась соприкасаясь лбами, — а никак не получается, — и вернулась в следующем, новом поцелуе: контрастно тягучем, медлительно нежном, обжигающе сладостном. Мгновения терялись в неподвластных времени чувствах, в таинственно-тусклой ресторанной иллюминации и негромкой живой музыке. Мечта сиюминутно оказаться в пределах родной квартиры обретала всё более чёткие очертания. — Спасибо за день. Спасибо за всё, что ты мне подарила, — любовно прошептал Кривицкий, зарывшись носом в её волосы. — Такие мелочи… — она больше не переживала, что он растает, как сон, как обманчивое видение, но по-прежнему обнимала всей силой хрупких рук. — Мелочи? — намереваясь возразить, он шутливо хлопнул её по бедру. — Видеть спустя столько времени на том же месте всё такую же прекрасную тебя — это не мелочи, Ирка. Это самое большое счастье, — и, перехватив руку, оставил лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони, чувствуя холодное, но такое согревающее дождливым осенним днём прикосновение обручального кольца к щеке. Смеясь в плечо мужа, Павлова безмолвно благодарила его сына за странную, безумную идею, которая вдохновила её на этот вечер — пусть не самый оригинальный, как она того желала, но всё-таки приятный подарок.