Дезинтеграция

      В смутных сумерках Годжо видит его — тёмный силуэт на фоне окна. Болтовня Юджи и Мегуми — как ручей, струящийся по камням и отделяющий своим серебристым потоком реальный мир от мира призраков… или мира безумия. Потому что Гето, который стоит, недвижимый, и наблюдает за закатом, — не призрак. Гето тут нет. И всё же картинка кажется поразительно реальной: этот задумчивый взгляд, это до боли знакомое лицо, этот сквозняк, врывающийся в комнату и шевелящий его волосы. Всё настолько настоящее, что на секунду Годжо теряется и перестаёт понимать, кто иллюзия: уже не болтающие, а о чём-то спорящие на повышенных тонах дети или человек, чья смерть, подобно тому самому ручью, разделила его жизнь на «до» и «после».       Годжо улыбается. Годжо подначивает Мегуми. Годжо смеётся, но внутри хрустит битым стеклом уже привычное щемящее чувство. Будто он ребёнок, обиженный на взрослых за то, что не предупредили его о смертности. Не предупредили о том, что жить бывает больно, и терять — тоже.       Он видит Гето снова. И снова. И снова. Когда подопечным нужна помощь, он не бросается на выручку; отмахивается — они сильные и взрослые, сами справятся. Просто не может уйти, зная, что вспугнёт тем самым своё видение, поэтому сидит на кровати, опираясь локтями о колени, и наблюдает за Гето. За тем, как он спокойно, ровно дышит. Как иногда поводит плечом или чуть поворачивает голову. Наверное, со стороны может показаться, что Годжо просто невидящим взором пялится в стену. Но «невидящий» — не про него. Это забавно, и Годжо с готовностью смеётся сам над собой. Гето не реагирует на его смех, чему Годжо только рад. Ведь если галлюцинация заговорит, втянет его в свой мир, для Годжо всё закончится. Сильнейший из сильнейших, не способный распознать, где реальность, а где выдумка — бесславный и безвкусный финал для такой красивой драмы.       «Ненавижу тебя», — говорит Годжо, но правды в этих словах нет. Он не знает, что такое ненависть, и не способен даже ради красного словца примерить на себя эту маску. Гето будто бы слышит — хмурится, поджимает губы. Годжо подмывает сказать что-нибудь ещё, но он только улыбается сам себе и поднимается, чтобы отправиться, наконец, выполнять свой долг — защищать детей. Начать разговаривать с воздухом — это слишком эксцентрично даже для него.       Ночью он просыпается, чувствуя рядом тепло чужого тела. До рези в лёгких одуряюще пахнет кожей Гето и его волосами. Годжо сонный — только этим можно объяснить тупость его поступка: повернувшись набок, он бездумно прижимается к Гето и утыкается лицом между лопаток. Так, как делал прежде. И тут же шарахается в сторону, осознав, что спина — настоящая, только принадлежит она Юджи, вдвоём с которым они задремали, вымотанные ужасным днём. Годжо видит, что Юджи проснулся, хотя тот старательно прикидывается бревном и не шевелится. Видит — и ничего не говорит.       Это уже слишком, но ему проще позволить Юджи придумать себе сказку о любви между учеником и учителем, чем признать вслух очевидное: Годжо нездоров. Настолько, что даже рад этому. Рад, что воспалённое сознание подсовывает запахи Гето вместо запахов Юджи. Это невыносимо, но Годжо вынесет, ведь он — сильнейший. И, наблюдая за тем, как Юджи в очередной раз пытается сесть поближе или ненавязчиво коснуться, Годжо едва не разбирает смех от потрясающей иронии. Потому что кто способен уничтожить сильнейшего, если не он сам?