Часть 9
30 июля 2025 г., 16:48
На этих сборах в Куршевеле Глеб впервые замечает, с какой скоростью к Матвею пристаёт загар и как это, оказывается, красиво.
Нет, серьёзно, в этом даже есть что-то неприличное. Сам Глеб загорает долго, с трудом, чаще сгорает, пытаясь поймать загар, а потому даже особо этим и не занимается. Матвей же, такое ощущение, умудряется нахватать солнца просто так, при любой подворачивающейся возможности. И очень быстро его лицо красиво бронзовеет, а светлые волосы на контрасте кажутся почти белыми и только сильнее подчёркивают, как неожиданно и завораживающе выглядят на лице тёмные глаза. Красиво. В один из вечеров Глеб, не удержав язык за зубами, проговаривается об этом. Матвей в ответ мягко усмехается.
— Ну да. «Загар рабочего», классический вариант. Вечно модные пятна на лице и руках, — шутливо говорит он. И приподнимает футболку, показывая белую кожу живота, совсем не тронутую солнцем. — Надо как-то исправлять этот раскрас. Хоть немного на пляже поваляться. А то так и уеду в Питер, как далматинец — с чёрными пятнами по белой шкуре.
Глеб не думает, что здесь есть хоть какая-то проблема. Ему нравится прикасаться к этой тёплой белой коже, когда получается зажать Матвея где-нибудь наедине и качественно облепить объятиями. Но если самого Матвея это тревожит… Боже, какая фигня. Исправить будет легче лёгкого.
— Завтра выходной. Можем отринуть экскурсии и прочие прогулки и на весь день закатиться на пляж, — предлагает Глеб. Ему кажется, это будет совсем просто. Да, моря здесь нет, зато есть чудесная пляжная зона на озере, которую группа Профессора разведала уже давно.
— Можем, — соглашается Матвей. И голову склоняет к плечу, и улыбается как-то по-особенному — так, что у Глеба под рёбрами вдруг просыпается сладкая, уязвимая дрожь. — Да, это будет хорошо. Мне кажется, даже очень хорошо. Отличная идея.
У него такой гипнотически манящий взгляд, а у Глеба в голове уже сама собой рисуется такая приятная фантазия, что устоять оказывается практически невозможно. Хотя Глеб вообще-то и не пытается, потому что не видит для этого ни единого повода. За день они с Матвеем уже сделали всё, что должны, больше никаких обязательств на них сегодня нет, а впереди у них полностью свободный вечер, который можно провести как угодно — в рамках разумного, конечно. Поэтому Глеб подаётся вперёд и обхватывает Матвея за пояс, притягивая к себе.
— Ладно, а что насчёт сегодняшнего вечера? Есть какие-нибудь интересные идеи? — нетерпеливо спрашивает он.
Матвей снова улыбается. Но на этот раз улыбка уже совсем другая — лукавая, горячая. Пленительная.
— Судя по твоему лицу, интересная идея есть у тебя. Делись, пока не обожгла, — говорит он.
Глеб тянется ещё немного ближе, окончательно сминая пространство между ними.
— Я могу тебя очень интересно целовать, — предлагает он. Делает глубокий вдох и дополняет: — Вообще везде. Где захочешь.
— О. Я так и думал. У тебя в последнее время постоянно это на уме, — мягко подкалывает Матвей.
Глеб вспыхивает. Но укол, хоть и справедливый, ощущается абсолютно беззлобным, скорее игривым. И потому Глеб хоть и смущается, но ни на миг не разжимает рук; наоборот, подаётся вплотную.
— Так ты же сам меня до этого и довёл, — с любовью обвиняет он, почти касаясь губами тёплых губ. — Скажи ещё теперь, что тебе не нравится.
Улыбка Матвея становится шире. Ярче. Почти ослепительной.
— Какой кошмар. Получается, я тебя, такого хорошего, развратил и испортил. Позор мне, — шепчет он тепло. И ещё теплее добавляет: — Мне нравится.
Глеб в первые мгновения планирует деланно обидеться и заявить, что он вообще-то и сейчас ещё очень даже хороший, несмотря на весь полученный продвинутый опыт. Но примерно тут Матвей его целует, и это всё такой же запрещённый приём, как и раньше, потому что мысли из головы выбивает любые и сразу. И Глеб окончательно вцепляется в Матвея в ответ, обо всём остальном забывая.
Остаток этого вечера, плавно перетекающего в ночь, они предсказуемо проводят в одной постели, ласкаются взахлёб и обеспечивают друг другу парочку оргазмов. Матвей выглядит счастливым, совершенно светящимся даже в ночной комнате, когда его лицо из темноты кое-как выхватывает тусклый свет прикроватной лампы. Глеб любуется им, забывая о стеснении и с трудом вспоминая, как дышать. Красивый, думает он — и не чувствует никакой неловкости, никакой неуклюжести, связанной с этим словом. Как будто такое определение нужно применять скорее к девушкам… но Матвей вот только недавно звал красивым самого Глеба, и ничего плохого не произошло. Ничем не резануло, никаких неприятных ощущений не было, а только сладкое тепло растекалось в груди, как от дорого стоящей похвалы. Впрочем, это, наверное, она и была. От Матвея всё хотелось воспринимать так — как похвалу, от которой тело покрывается мурашками, порой даже в очень неожиданных местах.
Единственное, что немного царапает Глеба — смутное ощущение незавершённости. Нет, он, безусловно, кончает с Матвеем, с этим никаких проблем нет. Но никак не отцепиться от мысли, что они тут полумерами балуются, что это не вполне по-настоящему, а так, имитация и лёгкий петтинг. Глеб же дозревает до того, что с Матвеем ему хочется по-настоящему. Но сейчас ему слишком хорошо, чтобы встревать в какие-то сложные споры по этому поводу. Он блаженно растягивается рядом с Матвеем на одном тесном матрасе, водит кончиком носа по тёплому, почти горячему плечу, временами уползая выше на шею, и лениво думает, что это всё не срочно и не немедленно. Они ещё успеют всё обсудить. Матвей как будто сам иногда поощряет разговаривать о подобных вещах, а впереди у них есть целый выходной, который они собрались прогулять и украсть чисто для себя. Как раз отлично подходит для пространных бесед. И сейчас Глеб разрешает себе просто утопать в тепле и ни о чём больше не думать.
Худо-бедно соскребать мозги в кучу он начинает только на следующий день. Благо, время есть. Матвей очень мягкий: он рассыпает вокруг себя с десяток комментариев в минуту, разной степени забавности, но никогда не требует ни на один из них ответа, просто продолжает разгонять ни к чему не обязывающую болтовню дальше, если не получает реакции. С одной стороны, это очень удобно: под его тёплое, отчасти убаюкивающее воркование можно спокойно обдумать что угодно. С другой же стороны, Глеб чувствует себя неловко, когда проваливается в свои мысли и все попытки Матвея завязать разговор встречает молчанием. Это как будто даже грубо. Глеб чувствует себя обязанным хоть как-нибудь компенсировать эту грубость — но не придумывает ничего лучше, чем перед входом в столовую на несколько мгновений взять Матвея за руку и крепко сжать его ладонь своей.
— Я тебя люблю, — выдаёт он заговорщицким шёпотом. — Прости, я сегодня не по делу задумался и ни во что толком не втыкаю. Но я тебя очень-очень люблю.
Матвей на несколько мгновений ощутимо перекашивается в его сторону, клонится к нему так, что Глеб весь покрывается мурашками, ощущая живой жар его плеча.
— Я знаю. Верю, — тепло отзывается Матвей, точно таким же абсолютно нелегальным шёпотом и такой же скороговоркой. — И тоже тебя очень люблю. Мне помолчать и не мешать тебе думать? Или наоборот, продолжать бубнить на фоне?
Глеб в который уже раз трескается по швам от захлёстывающей по самое горло любви.
— Мне нравится, когда ты говоришь на фоне. У тебя приятный голос, — осторожно замечает он. — Так что, если ты не против…
— Нисколечко, — легко заверяет Матвей. — Фигня вопрос.
Он и впрямь продолжает беззаботно болтать на фоне, щебечет, как всё та же бойкая канарейка, которой Глеб его когда-то узнал, и запомнил, и полюбил. Только теперь он, будучи к Матвею близко-близко, видит, что никакая эта канарейка не заводная и не механическая. Очень даже наоборот. Живее всех живых.
Хорошая убедительная речь, которая подошла бы для обсуждения такого в каком-то смысле скользкого вопроса, у Глеба упорно не складывается. Но хорошо, что ему и не надо спешить, никто его не торопит. День ощущается вязким и ленивым, и как будто не двадцать четыре часа в нём, а во много раз больше. Глеб и Матвей временно прощаются с другими ребятами, желают им интересных экскурсий, а сами потихоньку собираются на озеро.
Каких-то совсем уж суровых заплывов Глеб не планирует — они же на отдыхе всё-таки! — но без первичного заплыва с брызгами, идиотскими шутками и бессмысленными попытками дург друга обогнать не обходится. Глеб побеждает в парочке коротких шуточных заплывов — впрочем, он подозревает, что Матвей поддавался, с него бы сталось, — и это странным образом прочищает голову, делает все мысли легче, а всё, что казалось тяжёлым и мутным, — проще. Следом за Матвеем Глеб выбирается на берег, растягивается обсыхать и загорать на наспех расстеленном покрывале и готовит осторожный заход на сложную беседу. Не обязательно же начинать с километрового монолога, в самом деле.
Впрочем, какое-то время он тратит на то, что лежит рядом с Матвеем на боку, подпирая голову рукой, и тупо таращится. Ему нравится картина, которую он видит рядом с собой. Матвей лежит на покрывале, закинув руки за голову, подставляя солнцу незагорелое тело, и на носу у него солнцезащитные очки, с которыми его лицо как будто чуть меняет форму, становится чуть другим, но всё ещё остаётся очень притягательным. И все рёбра можно проследить взглядом или даже пальцами, но при этом худым Матвей не выглядит: он крепкий, гармонично сложенный, это просто чуть выгнутая поза подчёркивает всё, что только можно подчеркнуть.
Ужасно хочется его потрогать, и Глеб уступает этому ужасному желанию, кладёт ладонь Матвею на грудь, ощущает под пальцами приятный жар кожи, а под ним, немного глубже — лёгкую дрожь сердцебиения.
Матвея прикосновение не смущает вообще.
— Проверяешь, как там моё сердце? — шутливо интересуется он. И на мгновение приподнимает очки, косит из-под них тёмным глазом: — Всё ещё полностью твоё. Как и всегда.
— Это чудесное сердце. Мне очень нравится, — отзывается Глеб. Он рискует прижать ладонь к тёплой коже крепче — вроде бы за ними здесь некому подглядывать, да и Матвей как будто не возражает, — и начинает осторожно заходить издалека: — Ты знаешь, у меня такое ощущение, что ты уже знаешь меня лучше, чем я тебя. Вот прямо в разы.
— Ну, я любопытная скотина, — беззаботно отзывается Матвей. Внешне он остаётся всё таким же спокойным, но Глебу кажется, что он чувствует, как сердцебиение у него под ладонью чуть ускоряется. Хотя, возможно, это он себе просто придумал. — Иногда это скорее недостаток, но иногда и вполне себе достоинство. А уж когда дело касается тебя, у меня вообще любопытство повышенное. Я хочу знать тебя лучше. Что же здесь криминального? — заканчивает он почти нараспев и улыбается.
— Совсем ничего, — соглашается Глеб. — Наоборот. Я думаю, что ты глубоко прав, и хочу так же. Хочу знать тебя лучше. Что тебе нравится?
Матвей снова сдвигает очки на лоб, только теперь не мимолётно, а задерживает их там и одаривает Глеба долгим внимательным взглядом. Словно решает, что именно можно ему доверить уже сейчас, а с чем лучше погодить.
— Ну, например, хоккей, грейпфрутовый сидр и дурацкие детективы, — перечисляет он. И смотрит на Глеба вопросительно: — Ты это имел в виду?
— Это мне тоже очень интересно, — заверяет Глеб. Он уже сейчас наскоро запоминает: ага, значит, пригласить Матвея выбраться вместе на хоккейный матч или посмотреть какой-нибудь детектив будет неплохой идеей. — И не только это. А что ещё тебе нравится? — Он немного спотыкается о всё такой же внимательный взгляд Матвея и смущается: — Я слишком пристаю? Если да, то просто скажи. Я сразу отстану.
— Всё в порядке, — заверяет Матвей. Пару мгновений он отмалчивается, а потом его взгляд по-особенному загорается, и он лукаво уточняет: — Ты имеешь в виду, что мне нравится в постели?
Глеб кивает, пламенея ушами. Ладно, хорошо, пока идёт отлично, до царапающей его темы они добрались относительно легко, теперь надо аккуратненько развить её в нужную сторону.
— Ты говорил, у тебя есть целый чек-лист, — вспоминает он. — Не поделишься, что в нём?
— В нём приличненько набралось, — всё с теми же интонациями тянет Матвей. — Тебя интересуют более вменяемые пункты или более неприличные? Хотя там всё неприличное, конечно.
— Любые, Моть, — искренне отвечает Глеб. — Любые. Я хочу попробовать с тобой всё, что тебя интересует. Я в целом очень сильно тебя хочу, ты разве не замечал? Вообще, это же кошмар, блин, это катастрофа какая-то, мы с тобой этот интим открыли натурально как ящик Пандоры. Ладно, конкретно я открыл и закрыть теперь не могу, ужас ужасный, хожу теперь как неудовлетворённый подросток и возбуждаюсь на тебя по любому поводу, и лезу к тебе чуть ли не каждый день, да ты ж меня так к чёрту скоро пошлёшь…
— Эй, тише, тише! Не придумывай то, чего нет, — перебивает его Матвей с мягким смешком. — Во-первых, меня всё устраивает. Если вдруг начнёт не устраивать, я тебе скажу, но пока я искренне ловлю кайф, когда ты ко мне тянешься, и не вижу никаких поводов для того, чтобы это изменилось. Во-вторых, ты забываешь, что это я сам тебя развратил и вообще я здесь главный распутник. Так что не переживай, это скорее я тебя затрахаю, чем ты меня.
Грубое слово взрывается у него на губах, так, что Глеба окатывает жаром.
— Ну вот ещё. Я так просто не сдамся. В смысле, буду бороться за жёлтую майку лидера. Вернее, за звание самого распущенного мальчишки в нашем дуэте, — угрожает он, но сам сминает эту угрозу в невнятную кашу, не зная, как вернее сформулировать. — В общем, ты понял. Я планирую от тебя не отставать. Так что там по твоему чек-листу?
— Список читать — дня не хватит, — игриво сообщает Матвей. Его интонации наводят на мысль, что он что-то цитирует, но Глеб не узнаёт, что именно. Уже на следующей же фразе он звучит иначе, заметно спокойнее, когда сообщает: — Ну вот, например, каток у меня есть в чек-листе.
— В каком смысле? — теряется Глеб.
— В прямом. На катке у меня никогда не было. Мне хотелось бы попробовать с тобой, — невозмутимо поясняет Матвей. И, похоже, на этих словах лицо у Глеба становится совсем уж растревоженным, потому что Матвей крепко берёт его за руку. И обнадёживающе говорит: — Не надо так смотреть, умоляю. Во-первых, всё, что томится в моём чек-листе, висит там пассивно. Я никуда не тороплюсь, никуда тебя толкать против твоей воли не буду. Так, как есть сейчас, меня тоже устраивает. Даже очень. И если ты решишь, что больше ни в каких направлениях исследовать постельную тему дальше не хочешь, я всё равно буду доволен, счастлив и всё остальное. Во-вторых, когда я говорю «каток», я не имею в виду «на льду», «со зрителями» или что-то ещё экстремально-радикальное. Суть в том, чтобы немножко пощекотать себе нервы, а не в том, чтобы спалиться и хапнуть инфаркт.
Глебу эти рассуждения кажутся сомнительными. Но его успокаивает тепло крепкой ладони, а ещё он верит в искренность Матвея, когда тот обещает не торопить и принудительно никуда не толкать. Ладно, каток, это… в долгом ящике, это, может, ещё и не случится никогда. Хотя здесь Глеб бы не зарекался, он и близко не готов загадывать, до каких глубин грехопадения Матвей его в итоге доведёт.
Матвей тем временем вглядывается в его лицо с вниманием, которое ощущается немного тревожным.
— Так, ну а ты? — спрашивает он, и Глебу кажется, что он угадывает в этом попытку перевести тему, передвинуть её из более скользкой области во что-то хоть немного менее тревожное. — Знаешь, складывается полное впечатление, что ты там уже сидишь со своим чек-листом. Колись давай: о чём тайно фантазируешь? Куда тянет тебя? Я с тобой готов на любые эксперименты, ты же знаешь.
— У меня совсем короткий список, — смущённо предупреждает Глеб. И вообще он не уверен, что его одиночную фантазию можно громким словом «список» называть.
— Тем лучше. Проще будет его освоить, — бодро говорит Матвей. — Ну? Я заинтригован по самые гланды. Или ты пока не готов делиться?
Да какое тут может быть «не готов», Глеб же ради этого весь разговор и затеял.
— Я хочу… хочу заняться с тобой любовью по-настоящему, — осторожно выдаёт он.
Матвей окончательно стягивает очки на макушку, а его светлые брови взмывают вверх совсем уж изумлённой дугой.
— Поясни, пожалуйста, — просит он. — Что конкретно ты имеешь в виду? По мне, так у нас и сейчас всё очень даже по-настоящему.
Глеб мучительно краснеет, понимая, что ляпнул что-то не то.
— Ну как, мы же… так, всё тискаемся, это… не совсем то, разве нет? — бормочет он, отчаянно пытаясь выкрутиться. Блин. Молчать надо было, он же теперь идиотом себя выставил, да и только. Как бы не испортить вообще всё, чего доброго.
Но Матвей улыбается, когда слышит сумбурные попытки Глеба объясниться. И с его лица сходит удивление, и Глеб позволяет себе осторожно выдохнуть. Ладно. Кажется, он опозорился не так сильно, как мог бы. Не критично, во всяком случае.
— О. Ты имеешь в виду секс с проникновением, да? — уточняет Матвей. Глеб осторожно кивает, и Матвей окончательно расслабляется. И просто говорит: — Это можно. Правда, не сегодня. Надо будет выбрать день и подготовиться немного. Но в остальном — да, мы можем. Я с удовольствием.
— Прямо-таки с удовольствием? — спрашивает Глеб. Не потому, что сомневается в словах Матвея — наоборот, он охотно верит. Просто ему нравится это слышать, смаковать тёплую отзывчивость Матвея, и он очень хочет послушать ещё немного. Это ведь никому не наносит вреда, верно?
— Ещё с каким, — заверяет Матвей. И его улыбка становится лукавой и узкой — такой, от которой у Глеба стабильно едет крыша и кровь отливает от мозга, чтобы прихлынуть совсем к другим местам. — Если я скажу, что никогда не фантазировал о том, как запрыгиваю на твой член, то я совру. Фантазировал, ещё как. Откровенно говоря, это пункт и из моего чек-листа. Так что, я думаю, мы с обоюдным удовольствием изучим, как это работает для нас. Да?
Он звучит так, что Глеба от одних только слов начинает колотить.
— Да. Да, я думаю, ты прав, — выдыхает он. И приникает к Матвею, забыв об осторожности, жадно целует в губы. Его ведёт от того, как несколько полных мгновений Матвей позволяет, отвечает на поцелуй так, словно они одни в целом мире и никто никогда ни при каких обстоятельствах не может их здесь застукать. Но потом он всё же упирается ладонью Глебу в грудь, мягко толкает — и Глеб нехотя отрывается от него, запоздало вспоминая, что сейчас не время и не место.
— Прости. Я, кажется, увлёкся, — виновато говорит он.
Матвей легонько пожимает плечами: — Да ничего. Ничем плохим не кончилось ведь, верно? Значит, всё в порядке. Да и потом, мне всё понравилось. Ты отлично целуешься. Какие с моей стороны могут быть претензии? Да никаких.
— Как насчёт претензии за то, что я только что попытался выронить нас из шкафа?
— Ну так не выронил же. Всё в порядке.
У Глеба остаётся чуть щекочущее ощущение, что Матвей спускает ему с рук больше, чем следовало бы, что хотя бы парочка воспитательных щипков была бы здесь уместна. Но если и правда всё хорошо — тогда, может, не стоит так волноваться? Глеб всё же позволяет себе успокоиться, растягивается на покрывале рядом с Матвеем, легонько касается плечом его плеча и почти задевает коленом крепкое круглое колено. Ему хорошо в этом дне, в этом мгновении, а обещание, которое Матвей ему дал, греет изнутри, даже немного приятно щекочет.
Вскоре Глебу становится жарко, и он снова тянет Матвея купаться. Матвей позволяет себя вытянуть с обезоруживающей простотой. Когда они не пытаются беспрерывно и надрывно плавать наперегонки, это неожиданно оказывается даже интереснее и приятнее. Так у Матвея нет повода напрягаться, он расслабленно плещется на спине, сперва цветасто рассказывает о каком-то сериале, две серии которого успел зацепить где-то в перерывах между тренировками — сам сериал он отрекомендовывает «идиотским», но так красочно живописует детали, что Глеб не может удержаться от смеха и всё просит рассказать что-нибудь ещё на бис, — потом просто чуть рассеянно обсуждает какие-то мелкие происшествия со вчерашней тренировки. Глебу, в целом, даже не важно, говорили они уже вчера об этом или нет, он охотно готов пройтись по чему угодно по второму кругу.
— Завтра по плану заканчиваем доделывать мои программы, — говорит Глеб в какой-то момент. — Ну в смысле, утвердить окончательный макет, чтобы дальше только элементы поправлять по ситуации, а концепцию уже не трогать. Будешь моим первым зрителем?
Ему, конечно, и самому очевидно, что приглашение кривоватое и насквозь дырявое. Что технически, когда он будет отрабатывать свои обновлённые программы на тренировке, «выступлением» это будет не назвать и «первого зрителя» тоже застолбить не получится. Кто придёт — тот придёт, кто подсмотрит — тот подсмотрит, и обособить кого-то, выделить отдельно будет нельзя. Поэтому Глеб особенно ценит то, что Матвей это приглашение принимает. Не подмечает нестыковки и дырки, не обращает внимание на то, что самая концепция такого приглашения сомнительна: вроде бы и есть претензия на свидание, а самого свидания нет, получится в лучшем случае жалкий выхлоп. Нет, ни слова критики не звучит. Вместо этого Матвей едва заметно розовеет и ресницы опускает так, словно Глеб только что предложил ему нечто особенное и искромётно исключительное.
— Я буду, — нежно соглашается он. И коротко стреляет в Глеба глазами — так, что под его быстрым взглядом немедленно становится жарче и даже тянет загореться, несмотря на холодную воду вокруг. — Хотя я, конечно, успел уже кусками подсмотреть кое-что из твоей подготовки. Если честно, успел даже по шее отхватить за то, что не над своими прыжками работаю, а шею сворачиваю и на тебя пялюсь. — Он смущённо фыркает, потом продолжает: — Но буду рад увидеть всё целиком, да ещё когда ты сам приглашаешь. Это совсем не то же самое, что в замочную скважину подсматривать, это намного ценнее. Спасибо.
Глеб снова тянет его к себе, теряет стыд, страх и осторожность и успевает сорвать несколько поцелуев с тёплых губ. Потом Матвей всё же уворачивается, и объявляет, что остальное «не под этим солнцем», и в целом, он прав. Глеб просто жадничает на ровном месте, причин так отчаянно цепляться за Матвея по любому поводу у него вообще-то нет. Из причин есть только жгучее желание, но за оправдание оно особо не сойдёт. И вообще, давно пора взять себя в руки, перестать на каждом углу льнуть к Матвею с нежностями, как глупый щенок. Смешно. Сначала боялся, что Матвей на катке наворотит лишнего и раскроет их обоих, а теперь сам воротит это «лишнее» в промышленных масштабах.
— Мне вечно тебя мало, — признаётся Глеб, когда уже ближе к вечеру они собираются и идут к жилому корпусу. — Если бы можно было тебя заграбастать в охапку и не отпускать, и обнимать всё время, я бы так и сделал. И не знаю, как сдержаться. Как дурной, честное слово! Ты… как ты сдерживаешься? Или у тебя вообще не так?
— У меня вообще точно так же, — ласково заверяет Матвей. — Слышишь, сколько я болтаю? Так вот, иногда это для того, чтобы отвлечься от мыслей о том, как мне хочется в тебя неприлично вцепиться у всех на виду. Хотя я, конечно, в принципе трепло — хотя что я тебе рассказываю, ты же и так это отлично знаешь, — но иногда так получается, что я вынужденно трепло. Вот. Как-то так и живу. — Несколько мгновений он задумчиво щурится, а потом вдруг выдаёт: — Это пройдёт, я думаю. Точно не в ближайшие дни и, может, даже не в ближайший месяц. Но мне кажется, мы привыкнем, что мы есть друг у друга, всё время рядом и никуда не теряемся, и подостынем. И это будет не плохо, а нормально. Кажется, такую штуку обычно называют «конфетно-букетный период»? Ну, так на то он и «период», чтобы однажды закончиться.
Глеб растерянно смотрит на него и сбивается с мысли. До этого он пытался сообразить, что-то такое припомнить, вычленить случаи, когда в беседе за бесконечными словами, за лёгкой болтовнёй угадывался бы жар сдержанного желания. Но Матвей к своему монологу прикручивает такую концовку, что становится как-то не до этого.
— Ты знаешь, у тебя это звучит как-то… грустно, — осторожно замечает он.
Матвей удивлённо вскидывает на него глаза.
— О. Разве? — спрашивает он. И головой мотает торопливо: — Нет, я ничего такого не имел в виду. Мне совсем не кажется, что в таком остывании есть что-то плохое. Если оно оставит после себя не холод, а тепло — тогда что плохого? Наоборот, это будет значить, что у нас всё серьёзно. Что наши отношения держатся не на сексуальной неудовлетворённости и короткой вспышке страсти, а на самой настоящей любви. Я вот в неё очень верю, — добавляет он с чудесной смущённой улыбкой. — Так что нет, ничего грустного нет. Я думаю, всё по-прежнему будет хорошо, просто немного по-другому. Ты не согласен?
Глеб вообще готов с чем угодно согласиться, когда Матвей так обворожительно улыбается, а короткое рассуждение о «настоящей любви» и вовсе кладёт его на лопатки.
— Наоборот. Теперь звучит отлично. Мне нравится. И очень хочется верить, что ты прав. Будет замечательно, — соглашается он. У него в груди разливается приятное тепло от этой короткой беседы — обволакивающее, нежное, ласковое. И как будто за всеми произнесёнными словами угадывается непроизнесённое «навсегда», и от этого сладко замирает сердце.
Эта короткая беседа как-то осветляет весь остаток вечера, ослабляет преследующее Глеба дурное возбуждение, бесконечную фиксацию на прикосновениях — или, может, то, что они всё-таки успели потискаться на озере, тоже сыграло свою роль, — и… да. Матвей прав. Это тоже хорошо, по-другому, но хорошо. Они расслабленно гоняют чаи, обсуждают всякую ерунду и успевают сыграть несколько партий в карты — даже без каких-то провокационных ставок, разве что на пару щелбанов. Глебу думается, что это как раз такой вечер, каким нужно закончить выходной, чтобы с утра выйти на важную тренировку с ясной головой.
А тренировку Глеб воспринимает как очень важную. Ему надо наконец вкатиться в свои заметно перелопаченные программы, самому почувствовать их и услышать, как их воспринимают другие, и успокоиться наконец. Он настаивает на том, чтобы не растягивать, чтобы за один день пройти и утвердить обе и перестать уже дёргаться самому и дёргать окружающих. На него ворчат, обзывают торопыгой, но разрешают.
Глеба греет то, что он успевает заметить, как Матвей украдкой облюбовывает место у бортика, готовится подсматривать за прокатами. Это приятно обжигает изнутри — он запомнил, принял приглашение, всерьёз принял — и очень вдохновляет. Глебу на этом заряде вдохновения кажется, что катает он хорошо, так, что хоть сейчас можно спокойно на старты выпускать, и что музыка резонирует в нём чудесно, помогает и поддерживает. Тренеры его хвалят, а вот мнение Матвея сразу узнать не удаётся. Его ловят за тем, что он «баклуши бьёт», беззлобно, но твёрдо прогоняют тренироваться. И в итоге Глебу удаётся как следует пообщаться с ним только после тренировки, уже в раздевалке. Стремясь получить подтверждение своим ощущениям, убедиться окончательно, что программы удались не только изнутри, но и снаружи, он с лёгким трепетом спрашивает: — Ну, как тебе? Что думаешь? Очень жду твоего вердикта.
Матвей смотрит на него неожиданно серьёзно. Есть в глубине его глаз нечто такое, отчего Глеб замирает — что-то искрящееся, чуть влажное и по-хорошему пронзительное.
— По-моему, это было мощно, — признаёт Матвей. — Меня, знаешь, даже как-то прихватило за душу немножко. Или не немножко. Рукав ещё этот твой… — Он расплывчато изображает движение, которым Глеб заканчивает прокат, тихо заканчивает: — Меня тронуло. Правда, — и как-то беззащитно усмехается, словно пытается сгладить серьёзность момента шуткой: — Надо постараться с тобой на одних стартах не оказываться в этом сезоне. Ты же меня морально размажешь.
— Как и ты меня. Ты свою короткую вообще видел? Да я после неё весь горю и не знаю, куда деваться, — не остаётся в долгу Глеб. И подаётся к Матвею, чтобы обнять, ласково шепчет: — Спасибо. Правда, спасибо. Мне было важно, чтобы ты одобрил. Я бы, наверное, не успокоился, если бы ты сказал, что там всё кривое и не так. Да какое «наверное» — точно не успокоился бы.
— Ну нет, такого я бы не сказал, я так жестить не умею, — нежно возражает Матвей перед тем, как положить голову к нему на плечо.
Глеб готов врасти в него, провести в этих тёплых объятиях всю оставшуюся вечность. И ворвавшегося в раздевалку Женьку он пронзает страшным взглядом, требует не мешать и не подглядывать — одними губами, правда, чтобы не рушить момент. Женька в ответ округляет глаза и беззвучно артикулирует что-то вроде «прикройтесь». Но вслух не спорит и палить контору на весь каток не спешит. Глеб всё же открывает дверцу ближайшего шкафчика, чтобы хоть немного ею заслониться. И думает, поглаживая Матвея по светлому затылку: неважно.
Всё в эти мгновения неважно, кроме проросшей сквозь рёбра любви, которую Глеб ощущает очень большой и очень настоящей.
