pour toujours

      «он рядом».       Верлен просыпается очередным утром, глядит в предрассветное небо. целует своего любимого нежно куда-то меж кудрей длинных волос — они тёмные, гладкие, и Верлен обожает плести из них незамысловатые косы. тот, кажется, ещё спал — лишь от прикосновений открывает светлые глаза, переливающиеся цитриновым блеском в первом луче солнца.       Артюр болезненно-бледен, как всегда, черты его холодны и до дрожи изящны. есть в нём что-то совершенно-хрупкое — та человеческая нежность, какой сам Верлен лишён.       и Верлен улыбается, глядя на него и думая о том, что слишком долго они шли к этому сквозь тысячи преград, сквозь жизнь и смерть — буквально. каждое такое утро, что встречают они в объятьях друг друга, — точно дар свыше, ниспосланный за все приключившиеся с ними прежде невзгоды. Верлену думается, что он не заслужил такого, нет, совсем не заслужил. он даже не человек — да, до сих пор, как бы ни старался себя самого убедить в обратном. самое человеческое, что есть у него, — эти чувства, от коих сердце непривычно быстрее бьётся. ведь даже на грани смерти он не чувствовал ровным счётом ничего, лишь устремляя взор в тёмное небо и самой неизбежности в лицо. но теперь — чувствует. рядом с Артюром — лишь с ним одним только — чувствовал, на самом-то деле, всегда. но признать боялся. даже себе самому. вот только времени не оставалось в тот злополучный день, когда впервые произнёс он заветные слова.       «я люблю тебя», — шептал он тогда едва слышно, срываясь, не желая призрачную иллюзию того, кого и вправду всем своим нечеловеческим сердцем любил, отпускать.       — я люблю тебя, — шепчет он и сейчас. куда расслабленнее и спокойней, конечно. светлый взор, в котором вновь отражается солнце, скользит по нему ласково, тепло.       чуть отстранившись, Верлен поднимается с постели, направившись зачем-то к окну и всё ещё чувствуя на себе его, этот тёплый взор. забавно: этот человек, который мёрзнет вечно и кутается в десяток слоёв одежды даже летом, так смотреть способен, что единственный топит в сердце его вековой лёд. Верлен ловит свой собственный взор в зеркале, будто сравнивая, — он холодный, льдистый, совсем иной. он не знает, способен ли смотреть так же нежно; надеется лишь, что хотя бы словами чувства свои достаточно ясно выразить может, раз недоступны ему все эти чувств преисполненные намёки. а потом отворачивается к окну — огромный город, освещённый теперь уже рыжеватыми лучами, простирается далеко внизу. в рассвете есть какая-то своя совершенная магия, что заставляет тянуться ближе, не позволяя отвести глаз.       и Артюр — он как рассвет. такой же неотвратимо притягательный. по крайней мере, для одного лишь Верлена. его личное солнце восходит каждое утро в этой спальне на одном из верхних этажей одной из йокогамских высоток. в этом городе они оба приобрели и потеряли слишком многое, чтобы так просто взять и уехать.       так стоит он, глядя вдаль, ещё на протяжении, наверное, нескольких минут — Верлен не успел прежде взглянуть на часы, но теперь показывают они без четверти восемь. из них двоих он один обожает вставать так рано. Артюр наверняка уже засыпает обратно, лишь ненадолго разбуженный им. Верлен старается сохранять тишину, не повторяя своей прежней ошибки.       впрочем, все ошибки в этой жизни он давно уже совершил.       повернувшись наконец назад, окидывает он взглядом пустую постель, освещённый золотым светом белоснежный шёлк простыней. вздыхает.       да. всё как всегда. он снова поверил жестокой шутке сознания своего.       глупый призрак прошлого рассеивается опять слишком быстро. «останься», — хочет вскрикнуть Верлен, прямо как в тот злополучный день, но останавливает себя: бесполезно. бесполезно на невозможное питать надежду, бесполезно в самообман верить. и каждое утро мерещится ему всё то, что хотел бы он сделать привычным, что хотел бы реальностью видеть своей.       поздно. слишком поздно. слишком поздно осознал он единственное чувство, что не было лишь частью безликой программы, кода бытия его. или — как знать — быть может, и оно записано там, где-то в самом сердце, в самом его основании? это ведь так удобно было бы — безоговорочная преданность, безропотное подчинение. хотя если и так, то — Верлен усмехается — ничего не вышло у тех, кто вписал туда это: и предать, и воспротивиться вполне себе смог он. не смог — забыть. отпустить. простить — самого себя скорей, а не его, за то, что не с ним был, что в глупой обиде на весь мир пропустил то, что по-настоящему могло бы дать ему шанс обрести человечность. любовь потерять позволил себе.       а Артюр любил до последней секунды. Артюру он обязан всем; обязан тем, что сердце, вновь заиндевевшее, бьётся всё ещё, и тем, что всё ещё видит он чёртов рассвет, в цитриновых солнечных лучах угадывая чужой взор.       если и злиться, то лишь на себя. они ведь могли бы быть счастливы! могли бы в самом деле вот так встречать над этим огромным городом очередной рассвет, утопая в объятьях друг друга и на двоих разделяя в солнечном свете это спокойное, тихое утро.       но одиночество его никому больше не разбить — как тот самый сердце сковавший лёд.       нет в нём теперь, впрочем, ни ненависти, ни гнева, ни тьмы. только лишь пустота — бесконечная и не имеющая исхода. взамен на жизнь забрали у него возможность негодовать по-звериному, но и не стремится больше душа его — если есть она вообще у него — к тому, потому как смысла больше нет в неистовстве этом. точно прощанием своим Артюр — иллюзия, отголосок былой любви, — успокоил пыл этот, навсегда похоронив его в глубине существа Верлена вместе с воспоминаниями о призрачной надежде. в тот день, когда потерял он всё, всё же для него предельно прояснилось. потому что во взоре светлых глаз, коим одарил его уже мёртвый Артюр, любви было больше, чем во всём остальном и во всех остальных в жизни его.       и до сих пор любовь эту ощущает он; вот только она, нежная и сладостная, ранит отчего-то нефизически глубже любого кинжала.       нет, никогда не способен он будет на то — забыть, отпустить и простить.       лишь одна мысль греет его, когда кидает он очередной несмелый — будто всё ещё желает свои чудесный мираж удержать — взор на постель, убеждаясь, что по-прежнему он один здесь, в тех же огромных пустых апартаментах: наверное, это совершенно по-человечески — чувствовать скорбь по любви.       наверное, теперь не может он уже признавать себя чудовищем, отринувшим всякую человечность.       вот только легче от этого не становится совсем.       …а за окном догорает рассвет; светлеет синее небо, и лишь прозрачные облака местами дымкой скрывают его.       — ещё один день без тебя, — произносит Верлен тихо, сжимая в пальцах маленькую фотографию, которую с недавних пор всегда при себе держит.       длинные локоны чёрных волос, светлые глаза, холодное изящество черт.       здесь, как и в нечеловеческом сердце, замерший в вечности, Артюр остаётся прежним.       остаётся по-прежнему рядом с ним.