Вечные льды

Панталоне смотрит на гроб Синьоры и не испытывает ничего, кроме легкого сожаления. Он никогда не был близок с ней, своенравной пылающей ведьмой из Мондштада. По правде, он практически не знал ее, как не знает никого из предвестников, кроме Дотторе. Они все здесь, под покровительством Ее Величества Царицы, преследуют исключительно свои цели. И никто, кроме, может быть, Арлекино, даже не потрудился нацепить сегодня маску скорби или пролить слезу по почившей предвестнице. Под высокими сводами собора разливается тихая песня, которую напевает Коломбина, и в гробовой тишине ее тоненький голос, отдающийся эхом, звучит пугающе. Но даже в эту своеобразную минуту молчания Панталоне не может избавиться от дежурной улыбки, намертво приросшей к губам и схватившейся вечным льдом за годы жизни в Снежной. Безразличным взглядом он скользит по лицам напротив: по обыкновению суровый Пьеро, безликий Капитано, блаженная Коломбина, от голоса которой пробирает мурашками, старикашка, молчаливая Сандроне. Лиц Тартальи и Арлекино он не видит, но знает, что мальчишка точно думает о том, как поскорее удрать отсюда и повидаться с родными, а вовсе не о несчастной Синьоре. Затем он скашивает взгляд на Дотторе. Тот сейчас необычайно спокоен, на его губах легкая надменная улыбка, а на глазах — глухая маска. Панталоне любит его другим, без маски, с шальным оскалом и безумным взглядом широко распахнутых красных глаз. И, желательно, голым, хотя нельзя отрицать, что богатые одежды Фатуи с отороченным черным мехом воротником безумно идут второму предвестнику. Им не нужно обмениваться прикосновением или взглядом, чтобы знать, что едва Ее Высочество Царица проводит Синьору в последний путь, они найдут друг друга в длинных коридорах дворца и не расстанутся до того, пока Пьеро не созовет собрание предвестников. Последнее слово всегда за Ее Высочеством. По залу проносится ледяной ветер, забираясь под тяжелые плащи, и гроб сковывают вечные льды, прозрачные, как слеза, и непоколебимые, как скалы. Невольно Панталоне возводит взгляд к потолку и машинально, внутри себя, произносит молитву. Он давно перестал верить в могущество архотнов: сперва, когда узнал, как работает мора, а после укрепился в этой мысли, как только познакомился с Дотторе. Но к Царице он все еще испытывает самую капельку уважения и совсем немного трепета, как и положено любому смертному — и только к ней одной. Пьеро дает отмашку, и предвестники отворачиваются от гроба и спешат прочь, подальше от пронизывающего холода и жуткого напоминания о том, что они все так или иначе уязвимы. И только зимняя стужа останется здесь навечно, чтобы оплакать Синьору и отпеть ее грешную душу. Блеклый свет зимнего дня режет глаза, и Панталоне привычно щурится, но не сбавляет шаг. За спиной тяжелые шаги подбитых железом сапог, и ему не нужно оборачиваться, чтобы представить, как Дотторе капризно кусает губы от нетерпения и борется с желанием дернуть за край плаща. Нарочно тянет, словно есть разница, где остановиться среди всех этих абсолютно одинаковых коридоров, богато украшенных мрамором и лепниной. Наконец, сбавляет шаг. Разворачивается на каблуках, улыбается уже искренне, окидывая взглядом до боли знакомый силуэт. Это его любимый сегмент Дотторе, и его жесты, эмоциональную мимику и надменный уверенный тон Панталоне не перепутает ни с кем. Даже если Дотторе скопирует себя прямо сейчас, он все равно уверен, что почувствует, который из них его Зандик. Никто из них не произносит ни слова. Панталоне резким жестом поднимает маску Дотторе вверх, открывая лицо, толкает к стене и сразу касается его губ, жарко и жадно. Дотторе, изголодавшийся по прикосновениям, нетерпеливый и резкий, то ли кусает, то ли целует в ответ. Панталоне чувствует, как по губам течет кровь. Сжимает его лицо ладонями, жалея, что нет времени снять перчатки и касаться его кожа к коже, целует в обе щеки, в острую скулу, в уголок губ, висок, оставляя кровавые разводы. Дотторе жмурится от ласки и довольно улыбается, скалится, обнажая острые клыки. — Зандик, — Панталоне выдыхает его имя за секунду до того, как снова коснуться его губ, и чувствует, как того пробирает. Настойчиво забирается ладонями под его плащ, комкает рубашку, стискивает бока, наслаждаясь тем, как Дотторе поддается и льнет к нему ближе, трется пахом о бедро, потому что ужасно соскучился. Потому что даже такому, как Дотторе, смотрящему на всех свысока и привыкшему видеть в чужих глазах ужас, нужна твердая рука и кто-то, кто разрешит ему хоть на миг побыть слабым. — Как ты узнал, что это я? — шепчет он, и Панталоне угадывает в привычном вопросе любопытство, ревность и желание чувствовать себя особенным. — Просто знаю. — Как? — Думаешь, я целуюсь со всеми, у кого твое лицо? — Панталоне смеется, гладит его по щеке с рыжеватым потеком крови. Умело чувствует перемену в его настроении по напрягшимся мышцами и сузившимися алым глазам, крепко, до боли, сжимает его бедро, с невинной улыбкой шепчет: — Только не надо уродовать лица другим сегментам. Я не перепутаю тебя ни с кем, Зандик. Зандик судорожно, обиженно выдыхает и коротко касается его губ в очередном кусачем поцелуе. Отводит взгляд: — Читаешь меня, как открытую книгу. — Мы слишком давно знаем друг друга. Дотторе хмыкает и снова тянется за поцелуем. Панталоне прикрывает глаза и перехватывает инициативу. Больше всего в жизни он любит мору и Дотторе. А еще больше — власть. — Ты бы взял меня на гробу Синьоры? — лукаво и вместе с тем безумно шепчет Зандик, и его горячее дыхание обжигает кожу. Панталоне только смеется, с упоениям гладя его по бокам и крепким бедрам. Каждый из них знает ответ. Конечно. Даже на глазах у всех предвестников. Тем более на глазах у предвестников. Они оба слышат шаги, но не спешат отлипать друг от друга. Дотторе тянет Банкира за плащ обратно и смазано целует в щеку, когда тот поворачивается к пришедшей. Девушка в форме Фатуи смотрит на них не дольше доли секунды и низко-низко опускает голову, явно не желая встречаться взглядом с дикими алыми глазами Дотторе. — Господа предвестники, Шут приглашает вас на общее собрание… Панталоне смотрит на нее безразлично, позволяя угрожающее оскалившемуся Дотторе потереться своей щекой о его. Какая разница, если их дружба давным-давно покинула пределы спальни? Все равно, каждый раз, когда он всего лишь целует Дотторе, как минимум один из его сегментов в этот момент явно занимается чем-то гораздо более отвратительным. — Мы скоро, — улыбается Панталоне. Девушка исчезает мгновенно, словно рискует оказаться у эксцентричного Доктора на операционном столе, задержись она хоть на секунду. А Панталоне в очередной раз отмечает, как много власти дает один лишь титул предвестника. И насколько ему этой власти мало. Потом снова целует Дотторе, уже коротко, а затем стирает пальцем след крови с его щеки. Тот нехотя отстраняется, трет ладонью в перчатке то место, где прикоснулся Панталоне. — Вечером, — бросает Банкир. За коротким словом скрывается слишком много всего, но они знакомы так давно, что пояснений не требуется. Если вечером Дотторе не окажется у него в постели, а увлечется очередными экспериментами, Панталоне придется нанести в лабораторию личный визит и вызволить Доктора из рабства банок, склянок и механизмов под угрозой лишить финансирования. Дотторе понимающе кивает и запахивает плащ на груди. В объятых вечным льдом стенах дворца Царицы друг без друга очень холодно. Собрание проходит быстро. Панталоне по большей части молчит, скучающе разглядывая лица, и открывает рот лишь раз, когда нужно заверить Пьеро, что деньги на новые проекты найдутся. Мыслями он далеко-далеко, представляет перспективы создания отделения банка Северного Королевства в Инадзуме, только недавно открывшейся для свободного въезда. Как показали столетия истории, мора, а еще лучше, много моры и доступные кредиты — идеальный способ управлять людьми, и для этого даже не нужно первоклассно владеть мечом или иметь глаз бога. Поздно вечером Панталоне возвращается к себе, прижимая к груди увесистую папку с письмами и отчетами. В доме как всегда жарко натоплено, в каждой комнате пылает камин, трещат сухие сосновые дрова. За окном метель, такая сильная, что, кажется, по утру вся Снежная превратится в чистое белое поле. Не успевает он положить бумаги на стол, как слуги сообщают о ночном визитере. Панталоне знает, кто это должен быть, но тем не менее внутренне напрягается. За возможность реализовывать свои алчные желания ему щедро приходится платить Фатуи решением их мелочных, незначительных денежных проблем. И он не хочет, чтобы его дергали именно сейчас с дурацкими просьбами. Панталоне жестом отсылает слуг и открывает сам. К счастью, за порогом единственный Фатуи, которого он хотел бы видеть. У Дотторе снег на всклокоченных светлых волосах, на плечах, даже на маске, зато улыбается он привычно, дико, по-акульему. Панталоне тоже тепло улыбается ему. Приглашает в дом, затворяет массивную дверь, стряхивает снежинки и даже помогает снять тяжелый фатуйский плащ. — Дома не носят маску, — мягко замечает Панталоне. Он и так знает, какой из сегментов Дотторе перед ним, но все равно хочет видеть его лицо. Яркие, алые глаза, обрамленные светлыми ресницами, открытый лоб, на который спадают голубые пряди волос, ровный нос, скулы. Хочет смотреть в глаза, читать эмоции, любоваться, в конце-концов. Но видит, как Зандик морщится и кривится. Он слишком привык к маске, и отложить ее вовсе, а не сдвинуть на лоб ради поцелуя — проблема. Панталоне не подталкивает и не ругает. Просто ждет, замерев напротив, пока тот избавится от обезличивающего аксессуара Фатуи. Дотторе недовольно шипит и резким жестом срывает маску. Бросает куда-то в сторону, моргает, привыкая к приятному полумраку и теплому свету масляных ламп. — От вас пахнет химией, мой дорогой Доктор, — отмечает Панталоне немного шутливо, оглядывая его. У Дотторе пятна на манжетах рубашки и тонкий порез на ладони. Наверняка разозлился из-за неудачного эксперимента. — Разбил колбу, — отвечает он и ухмыляется. Раздражение быстро сменяется задором. Подыгрывает: — В лаборатории заканчиваются реагенты. Не изволите ли выписать мне чек? Панталоне улыбается, заходит сзади, резко тянет его рубашку из брюк и забирается под нее ладонями, касаясь напряженного живота. Дотторе прислоняется спиной к его груди, поддаваясь. После долгого рабочего дня, похорон Синьоры и собрания предвестников разрядка нужна им обоим прямо сейчас. Вместо душа, ужина и постели. — Вы еще не отчитались по прошлым тратам, — лукаво шепчет Панталоне ему на ухо. — Ах… Напишите там что-нибудь сами, — Дотторе запрокидывает голову ему на плечо, подставляя шею под поцелуи. — Какие-нибудь химикаты… Детали… — Как же, я ничего не смыслю в ваших опытах, — возражает Панталоне, хотя прекрасно знает, уже давно набросал какой-то случайный список из смутно знакомых сложных слов, который теперь ждет подписи Дотторе. — Придется взыскать с вас штраф за задержку отчета. — М-м-м… — Дотторе скалится в довольной улыбке и помогает расстегивать свою рубашку. — Большая сумма штрафа? — Очень, — притворно-печально вздыхает Панталоне, запечатлевая очередной поцелуй у него на шее, там, где еще с похорон Синьоры остался красноватым пятнышком засос. Играть со вторым предвестником всегда невероятное удовольствие. Дотторе не выдерживает первым. Разворачивается, с силой выкручиваясь из его рук, хватает за воротник рубашки и грубо целует. — Пойдем в постель, Зандик, — шепчет Панталоне, с трудом отстраняясь. Тот хищно облизывает искусанные губы и покорно идет за ним. Если бы кто-то из предвестников увидел Дотторе таким послушным, то наверняка подумал бы, что Панталоне подсыпал Доктору что-то из его же арсенала. Но они оба трезвы и чисты, а в крови бурлит только адреналин и похоть. С ним у Панталоне всегда чувство, будто он держит на поводке бешеного зверя, который, отпусти, навредит и ему, и себе, просто из-за своей природы. Но не боится. Вот уже сколько лет. — Еще, ты должен мне чек на поездку в Сумеру, — вспоминает Доктор, сбрасывая с плеч рубашку. — Что, если я не захочу тебя отпускать? — с любопытством спрашивает Панталоне. Помогает ему расстегнуть брюки, заглядывает в лицо, ожидая реакции. Они оба не могут перестать думать о делах даже в спальне — это не обидно, скорее, привычно и обыденно. Они слишком увлечены своим делом и каждый из них потратил слишком много времени на то, чтобы добиться такого положения. Поэтому Панталоне тоже обычно держит в уме парочку таблиц почти до самого конца и расслабляется, только засыпая с Дотторе в обнимку. — Я работаю над проектом всей моей жизни, — Зандик едва ли не обиженно таращится на него, и алые глаза блестят в полумраке темной комнаты. — Ты знаешь, как для меня это важно. — Я знаю, — улыбается Панталоне. Теперь раздевается сам, чтобы скорее оказаться ближе. — Иди ко мне. Поездку в Сумеру обсудим после. Панталоне садится на кровать и манит его рукой. Дотторе с готовностью опускается к нему на колени, крепко обхватывая бедра ногами, а плечи руками. Он тяжелый, горячий, и вкусно пахнет самим собой — испачканная химией одежда осталась на полу позади. Панталоне целует его под линией челюсти, с нажимом скользит пальцами по спине, вниз, заставляя прогнуться от прикосновений и прижаться ближе, сжимает ягодицы и бедра. Дотторе стискивает его в объятиях, ерзает, намеренно трется о его член своим, требуя действий, и тянуть больше невозможно. Панталоне все понимает, потому что сам плавится от желания и думает об этом с самого утра. Обхватывает его и свой член ладонью, дрочит быстро, так, что Дотторе стонет ему в губы и опускает голову. Панталоне чувствует, как плечо сперва целуют, а потом прикусывают. Там уже полно мелких шрамов от зубов Зандика и он не против новых. Они кончают вместе. Панталоне удерживает его у себя на коленях, целует, ловя горячее прерывистое дыхание, а потом падает назад, на нерастеленную постель, увлекая Дотторе за собой. Тот без сил вытягивается рядом, уткнувшись носом ему в плечо. Наверное, он жутко устал. Панталоне знает, что пока он сидел, обложившись бумагами у себя в кабинете, Дотторе носился по лаборатории, не давая себе передышки ни на секунду. Минут через десят Панталоне осторожно тормошит его. Отводит от лица светлые пряди волос, царапает кончиками коротких ногтей по щеке, шепчет: — Не спи. Нужно поесть. Дотторе кривится и отталкивает его руку. Но, к тому моменту, когда все приказы отданы, а стол почти накрыт, Дотторе все же выползает из спальни. В небрежно расстегнутой, но чистой рубашке и мятых брюках. Панталоне не помнит, когда вещи Зандика окончательно перекочевали в его шкаф, а записки с формулами и заметки начали находиться по всему дому — просто в какой-то момент они оба согласились, что дом Дотторе больше похож на одну сплошную непроходимую лабораторию безумного Доктора, а в мрачном особняке Панталоне вполне можно жить и ночевать вдвоем. — Я подумал, что нужно помянуть нашу соратницу, — Панталоне кивает на запотевшую прозрачную бутылку лучшей горящей воды во всей Снежной и жестом приглашает к длинному дубовому столу. — Какое тебе до нее дело? — фыркает Дотторе, криво улыбнувшись. Панталоне сам не может объяснить. Просто помимо безразличия и скуки он ощутил сегодня на похоронах что-то еще. Может быть, почувствовал быстротечность бытия, от которого его не защитят ни Фатуи, ни мора, ни даже Дотторе с его возможностью создавать клоны. Потому что он не хочет быть клоном. Пожимает плечами: — Она была такой же, как мы. Полдня траура… Это словно насмешка над ней. — Не такой же. Она не такая, как мы, Лоне, — резко возражает Дотторе, садясь на отодвинутый стул. Зыркает на него как-то нехорошо. Словно прочитал мысли по лицу. Однако даже не заикается про клонов, а покорно принимает хрустальную стопку. Панталоне разливает горящую воду. Вертит в пальцах стопку, переглядывается с Дотторе, потом, выдохнув, выпивает. Пока они могут быть вместе, все не так уж плохо. — Хватит Синьоры на сегодня, ее минута славы закончилась, — недовольно бросает Доктор, со стуком ставя стопку на стол. — Расслабься. Панталоне вздыхает, еще витая в своих мыслях. Дотторе тянется к нему через стол, ловит за руку, потом подносит к губам и целует тыльную сторону и пальцы. Теперь, когда они оба без перчаток, прикосновения его кожи — шершавые от ожогов, шрамов и постоянного взаимодействия с химией, и губы такие же, обветренные из-за мороза, с корочкой от укуса в уголке. Но от этого жеста Панталоне действительно отпускает. Он треплет Зандика по щеке прежде, чем отнять руку, а потом подзывает кого-то из слуг, приказывая внести горячее. — Будет мясо по традиционному рецепту Снежной, если ты не против, — улыбается Панталоне. — На завтра я заказал блюда в стиле Сумеру. — Это не избавит меня от необходимости туда ехать, не надейся, — усмехается Дотторе, выводя пальцем узор на покрытом влагой боку бутылке горящей воды. Довлеющий над ними образ умершей предвестницы отходит на второй план где-то на третьей стопке и втором куске отличного мяса из дикого кабана. Панталоне замечает, как утомленный Зандик начинает медленнее моргать и клевать носом, ковыряя вилкой остатки гарнира. Помогает ему подняться из-за стола и добраться до ванной. Обычно им нравится полулежать вдвоем в горячей воде и перемывать косточки предвестникам, архонтам и политическим фигурам всего Тейвата, однако сегодня Дотторе запрокидывает голову на бортик ванной и проваливается в дрему на середине рассказа об очередном неудачном эксперименте. Панталоне улыбается, разглядывая его красивое бледное лицо сквозь облако пара. С влажными волосами и закрытыми глазами, обнаженный и расслабленный он выглядит совсем иначе, по-домашнему, мило. Когда вода начинает остывать, Панталоне будит его и набрасывает ему на плечи полотенце. Скорее тянет в постель, под теплые одеяла, смятые с вечера. Здесь все в мрачных, глубоких оттенках и темном дереве, и ему очень нравится, как Дотторе с его нежно-голубыми волосами и светлой кожей выделяется в полумраке спальни. Тени причудливо обрисовывают очертания широких плеч и крепкого тела, испещренного шрамами битв и экспериментов. Но Панталоне позволяет себе лишь скользнуть пальцами вдоль его позвоночника вниз и задержать ладонь на талии. — Ложись. Я еще посмотрю парочку счетов, — мягко бросает он. — Куда же без счетов… — Дотторе с отвращением кривится. На прикроватной тумбочке действительно ждет аккуратная стопка листов. Панталоне зажигает масляную лампу и садится на кровати, подложив подушку под спину. Ожидает, что Дотторе ляжет рядом, но тот вдруг укладывается поперек, устроив голову у него на коленях. — Запиши: пять к одиннадцати, — просит Зандик сквозь дрему. — Это правильная пропорция. Панталоне не уточняет, какие именно яды Дотторе собрался смешивать завтра в таких отношениях, а просто ставит заметку карандашом на полях одного из документов. Сам не замечает, как свободной рукой запутывается пальцем у него в волосах и гладит за ухом. Дыхание Дотторе постепенно становится глубоким и размеренным, а колонки цифр начинают путаться у Панталоне перед глазами. На Снежную опускается ночь.