На поле танки грохотали

21 июня 1941 года. - И что теперь собираешься делать? Зелень сада укрывает от назойливого солнца, создавая прохладу. Олежа наконец окончил университет, приехал в родную глушь к семье. И к Антону, который тоже приехал к семье. У Звёздочкина всё строго, Звёздочкин старший лейтенант. Носит погоны, на которые все девушки заглядываются. И Душнов заглядывается. Но не на погоны, а на его лицо. Только ему холодные янтари светят тепло. Только ему строгий изгиб бровей так мил, что совсем не боишься его. Только ему строгий командир взвода являлся нежным мальчишкой, который пел ему в садах. - Думаю, в магистратуру поступлю, - мечтательно смотрит в небо Олежа. – А там уж и работу найду. Ольку к себе в Москву перетяну, пристрою. Лето только начинается. Оля ещё с утра пошла гулять с подругами – ещё вчерашними одноклассницами. Душнов приехал только вчера, даже ощутить, что он дома, не успел. На встречу к Антону бежал с нетерпением, чуть не забыв гитару. - Великим человеком станешь, Олеж, - тянет Звёздочкин. – А сейчас расслабься. Давай споём что-нибудь. - Я давно не играл «Малиновый звон», - расслабленно улыбается Олежа. Антон кивает, понимая намёк. По ладам гитары скользят тонкие пальцы, терзая нежные подушечки. Но Душнов к этой боли привык, руку не отдергивает, а сквозь боль играет. К Звёздочкину прислушивается. Все удивлялись, какой же у него дивный голос. С таким голосом нужно на сцену, а не в казарму. Эдуард хотел, чтобы сын пошёл по его стопам, стал главой селения, но Звёздочкин-младший хотел совсем не этого. Олежа играет, поглядывая на Антона влюбленно. Да чего же он хорош! Был бы хорошим мужем для любой девушки. Был бы, если бы однажды ночью перед отправкой в армию в этих же садах не отдал ему своё пламенное сердце. В холодных столичных ночах ему освещало путь пылающее сердце солдата.

***

1 июля 1941 года Было ли то судьбой, но Олежу определили в танкисты, в взвод Антона. Он ещё хранил в своём разуме отрывки прощания с семьёй. Как Оля бросалась ему на шею, прося не уезжать. Как мать горько плакала, тихо шепча Звёздочкину просьбу сберечь его и себя. Как отец втихаря читал молитву, отпуская сына в дальний путь. Они шли в очаг сражений, на подмогу другому взводу. Ночь застала их около одного зимовья в лесу, в котором не было ни души. Причём уже давно. Всё же, кто осмелиться продолжать охотиться и собирать шишки, когда в тебя самого может прилететь пуля? Разведя в маленьком дворике костёр, солдаты принялись трапезничать. Припасов оставалось мало, поэтому сегодняшний ужин состоял из корки хлеба, консервированной ветчины и кипятка. Кто-то из ребят зашёл в домишко и вскоре вынырнул с довольной лыбой. - Ребят, тут гармонь с гитарой, - продемонстрировал инструменты сослуживец. - Может споём? - Хорошая идея, братцы, - взял в руки гармонь Королёв. Алексей работал водителем, каждый день привозил в местный магазин свежий хлеб из пекарни. А такие водители в танкисты нужны. Королёв - человек семейный. Дома жена и дочка ждут. - Не думаю, что это хорошая идея, - Антон отвернулся от костра, разглядывая заросли темноты. - Хватит нудить, Звезда! - недовольно протянул Дима. - Олежка, держи, ты у нас гитаристом будешь. В руках Душнова быстро оказалась гитара. Побрацкий же толком пожить не успел. Только выпустился, в Олькином классе был. Все у лавочки Душновых околачивался. Олежа же ухаживания за Олей спускал с рук, закрывая глаза на их роман. Да и какой же роман? Дети ещё! Парни запели “Смуглянку”. Славный хор, такой бы не помешал клубу. Некоторые встали с земли и весело закружились в танце. В такие моменты забываешь, как несколько дней исколесил в душном экипаже, как спал в холодной землянке до первого взрыва, как на его глазах люди погибали. Дима свалился на землю около Душнова, пытаясь отдышаться. - А ты чего не поёшь, Антон? - усмехается Побрацкий. - И правда, ты же красиво поёшь, - подтверждает Алексей. Звёздочкин недоумевающе смотрит на Олежу, а тот лишь спокойно кивает. Что правда, то правда. Антон завораживал не только внешностью, но и голосом. Голос у него был бархатный, нежный, но всё же строгий и в некоторых местах железный. - Ладно, уговорили, - выдыхает Звёздочкин. - Олег, что там в твоём репертуаре? Антон всегда на людях называл его строго и просто - “Олег”. Хотя знал, что по паспорту Олегсей. А когда зелёная тень сада укрывала их или дома никого не было, Звёздочкин ласково шептал “Олежа”. Но роднее всего было, когда он звал его “душа моя”. - Давай “В землянке”, - легонько улыбается Душнов. Война идёт уже не первую неделю. Появились стихи, рассказы и даже песни. Конечно же, в сердце солдата жила безграничная любовь. И любовь эта отображалась в народном творчестве. Олежа мягко взглянул на Антона, который уже начинал петь.

Бьется в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза. И поет мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза.

Весь взвод мигом замолкает, когда голос командира рассекает воздух. Песни о любви - это всегда так трепетно. Особенно когда вы в разлуке. Душнову отчасти повезло. Только не потерять бы любовь в бою.

Про тебя мне шептали кусты В белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтобы слышала ты, Как тоскует мой голос живой.

Олежа оторвал взгляд от гитары и встретился с животрепещущей влагой янтаря, которая разрывала душу на части. Звёздочкин пел нежно, плавно, словно лебеди в пруду. И эта нежность, эта медленная тягучая любовь была обращена только к Душнову.

Ты сейчас далеко, далеко, Между нами снега и снега. До тебя мне дойти не легко, А до смерти - четыре шага.

Командир плавно размахивал сильными руками, непроизвольно дирижируя. А когда-то, когда Антон ещё был простым рядовым, а Олежа только поступал, эти руки тихо прикасались к бёдрам, которые были тоньше спички, в ночной тиши, боясь спугнуть.

Пой, гармоника, вьюге назло, Заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло От моей негасимой любви.

Звёздочкин пел так сладко, а смотрел так нежно, что сердце трепыхалось, пытаясь вырваться из груди. Только вот мешали ребра и гимнастёрка. Песня закончилась, а взвод восхищенно захлопал, удивляясь голосу командира.

***

23 мая 1942 года Вражеские войска застали их вечером. Когда над головой залетали самолёты, а дозорные высмотрели надвигающееся наступление, всё вокруг закрутилось в бешеном ритме. Антон вылетел из блиндажа, собирая всех своих ребят. Каждый бой отзывался болью под ребрами, сердце ныло от тревоги. Вдруг что-нибудь с Олежей случиться? Он же тёте Поле обещал. Он же всем обещал! Он же себе обещал… Когда взвод побежал к танкам, начался обстрел. Опасно, слишком опасно, но нужно бежать. Звёздочкин умело уворачивался, предупреждая солдат об угрозе. Когда первые люди добежали до машин, командир начал раздавать приказы. - В атаку! - крикнул он и совсем рядом прилетел снаряд. А дальше темнота. Когда он с трудом открыл глаза, в нос ударил запах медикаментов. Он у медбрата. Сквозь пелену ничего не было видно. Только очертания двух фигур. Один бегал по комнате, что-то ища, а другой стоял рядом, не смея даже шелохнуться. - С ним всё будет хорошо? - послышалось рядом. Это Олежа. Его Олежа. От этой мысли стало как-то тепло и спокойно. Он рядом. Он не под обстрелами, он не в опасности. Была б воля Антона, Душнов бы остался в тылу. Работал по профессии или в колхозе. Всё ж лучше, чем бегать под пулями. - Я же говорю, Душнов, жить будет, - устало вздыхает медбрат. - Только не факт, что здоровым. Осколок попал в голову и ногу. Возможно инвалидом на всю жизнь останется, дальше он не пойдёт. “Дальше” - это на поле боя. Не раз Звёздочкин видел, как командиры и генералы, когда получали тяжелое ранение и оставались в живых, уходили в отставку. Значит, пришло и его время. Сам он такого совсем не ждал, думал, что уйдёт в отставку совсем стариком. Заметив, что командир очнулся, Олежа взял его за руку и успокаивающе огладил её, когда медбрат обрабатывал его раны. Антон тихо скулил от щипающей боли в виске, но старался терпеть. - Антон, только не закрывай глаза, прошу тебя, - умолял Душнов. - Душа моя… - выдохнул Звёздочкин. - Воды… - О, вот и бред начался, - хмыкнул медбрат. - Будет жить, везунчик ещё тот. Душнов, беги, ты там больше нужен. Олежа отпустил его руку, обеспокоенно глядя в лицо. Бой продолжался. В голубых глазах лилась печаль. Пилотка грустно покосилась куда-то вбок, впиваясь в чёрные кудри. Душнов уходил с неохотой, напоследок на пороге бросив прощальный взгляд и скрыв испуганную слезу.

***

9 августа 1942 года. И вновь продолжается бой. Экипаж танка заметно напрягся. Враги застали их утром, солнце даже не успело подняться. Пашка бубнит себе под нос маты, но Алексей не спешит его одёргивать. Сам нервничает. Олеже за этот год экипаж стал семьёй. Он привык и к рассказам Королёва про дочку Катеньку, и к шуткам Побрацкого, и к горьким сигаретам Мишуточкина. Кстати, после ранения Антона Душнов вместе с ним по вечерам закуривал, пропитываясь едким дымом. Горько без Звёздочкина. Вместо него командиром взвода стал Селезнёв. Он был совсем не похож на Антона. Звёздочкин, бывает, рявкнет на взвод, так все и молчат. А Женя застенчивый больно, не привык ещё кричать. Снаряды в воздухе свистят, но танк упрямо движется. Олежа всем нутром чувствует, что сейчас что-то должно пойти не так. Парни слышат свист, а после грохот где-то сбоку. Болванка. - Твою мать! - кричит Алексей. - В топливный отсек попали! Машина начинает гореть. В такие моменты хочется жить. Дышать полной грудью, сделать то, что давно хотел, сказать то, что давно боялся сказать. Но уже слишком поздно. Душнов осматривает экипаж, у которых в глазах отчаяние, и понимает: это конец. - Прости, Лида, прости, Катюша, - грустно тянет Королёв. - Прости, Оля, - вздыхает Дима. Олежа чувствует, как языки огнища начинают ласкать его спину, но он не сопротивляется. Поздняк метаться. - Прости, мам, - прокуренным голосом хрипит Паша. - Прости, Антон, - шепчет Душнов. А дальше темнота.

***

14 августа 1942 года. После ранения Антона быстро отослали в родную деревню. Как бы Звёздочкин не рвался к тяжелой работе, его не пускали. Ноги были ослабшими, только с тростью и ходит как старик. Сад, в котором они с Олежей проводили ночи, стал тусклым, совсем не таким ярким как раньше. Сердце разрывалось от тоски, разлука терзала душу. Хотя Антон был убежденным атеистом, он одолжил у Михаила, отца Олежи, сборник молитв. Звёздочкин на коленях молился перед сном. Только вместо икон с ликом святых у него висела фотография Душнова. Антон помнит этот день. Это было незадолго до ранения. Они шли дальше, закончив бой, на дворе был апрель. Забрались они на хребет, а ветер такой буйный свищет! У другого взвода одолжили фотоаппарат, да давай на память фотографироваться. Сделали несколько совместных, у Звёздочкина до сих пор в альбоме они хранятся. Олежа загляделся на вид, который открывался с хребта. Подле хребта текла мелкая речушка, а близ речушки деревенька была. Загляделся, рукой пилотку придерживал. Ветер всё норовился её сдуть. Тут-то Димка и приметил хороший кадр. И вправду, фотография красивая вышла. Антона силком затолкали в почту. Теперь почтальоном работает, письма с фронта да похоронки раздает. Правда, больше похоронок приходит, чем писем. Звёздочкин за всё время уже выучил почерк каждого, поэтому знал, где находится письмо, а где проклятая похоронка. Письма от Олежи приходили раз в две недели. Писал про сослуживцев, писал про города, в которых побывал. Писал, что с ним всё хорошо, но Антон знает, что соврал. Душнов наверняка пару раз побывал в госпитале, может хоронил кого-то, да только помалкивает, чтобы Звёздочкина не волновать. Сегодня тоже должно было прийти письмо от него. Антон на почту шёл быстрее, чем обычно. Плевать на ранение, сегодня его ангел даст весточку с фронта. И Звёздочкин будет спать спокойно целых две недели. В маленьком деревянном здании, которое было наспех покрашено в голубую краску, его уже ждал неприметный старичок Игорь Васильевич. Он работал здесь один и до войны, так что ему не привыкать. Но тут нахлынул такой поток писем, что одному здесь точно не справится. - Сколько писем пришло? - с ходу спрашивает Антон, натягивая на себя сумку для писем. - Четыре похоронки пришло, - в лоб отвечает Игорь. Сердце в груди затревожилось. Звёздочкин подошёл ближе к столу, где разбирались письма. Старик тут же вытащил из ящика четыре треугольника с печатями и грустно вздохнул. - А на чьи фамилии? - встревоженно спросил Антон. Их деревенька совсем маленькая, все друг друга хорошо знают. Одной похожей фамилии у семей не было, так что можно было легко по фамилии узнать человека. - Королёв, - читал Игорь. У него жена Лида и дочурка Катенька остались здесь. Дочка ещё маленькая, бегает в голубом платьице и кичится, что в свои пять лет уже алфавит знает. Жалко их конечно, без мужа и отца остались. - Мишуточкин, - продолжал старик. - Илья или Павел? - уточняет Звёздочкин. - Павел. У Пашки родители развелись рано. Во взрослом возрасте это, конечно, сказалось. С роднёй ссорился, из дома уходил. Но мать сына любила, ой как любила! Когда Пашу на войну забрали, она плакала и кричала громче всех. Жалко её конечно, сына потеряла. - Побрацкий. Димка юнец совсем, школу только окончил. Хотел певцом стать, даже собирался на эстрадное поступать. Но его буйный нрав было не унять. Когда в Ольку влюбился, за уши было не оттащить! С семьей у него тоже интересно. Отца никогда не видел, да и мать никогда про него не рассказывала. Интересно, что сестёр много. Целых семь старших! Жалко их конечно, сына и брата потеряли. Стойте. Паша, Алексей и Дима в одном экипаже были. Нет, только не говорите, что… - Душнов. И сердце перестает биться. - Как Душнов? Антон вырывает у него из рук последний треугольник и вчитывается. Да, всё верно, Душнов Олегсей Михайлович, 1919 года рождения. Руки начинают трястись. Комната плывёт в испуге. Его ангел. Его милый ангел, который в каждом письме обещал, что вернётся, не сдержал обещания. Треугольник падает на пол, да и сам Звёздочкин порывается с диким грохотом повалиться вниз. Но только не на деревянные доски, а в омут боли и скорби. Антон еле доковылял до дома. На столе как всегда лежали письма от Олежи, аккуратно сложенные в стопочку. Звёздочкин мягко по ним сильной рукой провёл, цепляясь взглядом за строчки. Вдруг Антон кинул взгляд на сборник молитв. Зачем ему бог, если он не сберёг того, кого он так трепетно любил?

***

23 мая 1945 года. Ветер играется с медалями на груди. Вокруг черёмуха распустила свои белые цветки, распространяя по всей округе свой благозвучный и чуть кисловатый запах. Звёздочкин в погонах, три звезды покоятся у него на плече. Но он им совсем не рад. По пути встретился с лейтенантом Селезнёвым. Всё рассказал, будто соль на ещё не затянувшуюся рану сыпал. Что погибли в том бою они одни, что без них не победили бы, и что спастись не смогли бы при всём желании. У Евгения на груди медалей не меньше, даже больше. Братская могила, почти неприметная. Только маленькая железка указывает, кому принадлежит этот бугорок. Антон глазами по железки скользит. “Королёв А. В., Мишуточкин П. И., Побрацкий Д. Р., Душнов О. М.”. На последнюю фамилию с неохотой смотрит. Звёздочкин фуражку медленно снимает. Он не заслуживает стоять здесь. А Олежа не заслуживает лежать там. Антон бы покой братской могилы нарушил, разрыл её и прижал к себе аккуратное тельце Душнова, но это ничего бы не изменило. Букет цветастых гвоздик лежит на могиле неподвижно. Они здесь смотрятся совсем неуместно. Звёздочкин чувствует подступающие слёзы, поэтому глаза в небо устремляет. А день хороший, облака размеренно плывут по синеве. Вдруг, Антон приметил кружащего журавля. Интересно, почему он один? А может он как и Звёздочкин, потерял самое дорогое и теперь не может смириться с потерей? Антон мысленно журавлю сочувствует, прислушиваясь к его усталому кличу. Звёздочкин теперь уже слёз не сдерживает, первая капля траура капает ему на мундир. - Я так скучаю, душа моя, - шепчет Антон и руками лицо закрывает. Не нужны ему погоны. Не нужны ему звания. Не нужны мундир и медали. Ему нужен его ласковый Олежа с гитарой в садах ночью.