Переплетенье стали и неба

Восточное побережье Халльдисхейма 521 год от Великой Зимы

      — Осторожно, бабушка, не споткнись, — Би́рна перемахивает через край повозки и прыгает на землю, подняв башмаками пыль. Подаёт руку.       Не́вья выбирается осторожно — не чета младшей из своих внучек, за которой даже не каждая ровесница угонится. Её, право, не «медведицей» при рождении назвать стоило, а «горной козочкой» — до того прыткая…       — А куда это мы приехали? — она поворачивается, махнув белокурой косой. — До города отсюда пешком пойдём, или…       Невья качает головой и берёт её маленькую руку в свою, шершавую и морщинистую. Делает шаг — и поднимает глаза.       Не представляла она по пути ни богатых домов, ни зеленеющей по весне листвы, ни широких улиц со следами лошадиных копыт; едва ли ждала, что после всего, что случилось, здесь будет кипеть жизнь.       Она была готова — но боль от увиденного всё же расползается по телу, оседая в глубине груди.       В каждой почерневшей травинке, в каждой пяди мёртвой земли — скорбь её бежавшего племени, жертва её матери. Для живых — память и бремя; для мёртвых — погребальный курган размером с некогда прекрасную деревню.       А дальше — море: самое обычное, синее-синее… как и везде.       Живой берег, мёртвый — все равны для моря, ни один не останется неомытым и необласканным. От прибоя пена — что на губах хворой, заходящейся в последнем припадке; Невье довелось видеть такую смерть однажды.       Долго потом не могла оправиться.       Благо, к тётушке и папеньке смерть была милостива: подхватила бережной рукой их последние вздохи, не позволив лицам даже на мгновение исказиться болью.       Что ждёт её саму, Невья не знает — но только её смерть сторонится уж больше семидесяти зим; то ли не смея подобраться, то ли коварно выжидая.       Невья понимает, что так не будет вечно.       И потому однажды поклялась, что успеет в последний раз взглянуть на место, где родилась — пусть глаза давно потеряли былую зоркость.       Бирна возится где-то рядом, пытаясь построить башню из камушков. Девочке скучно: должно быть, она до последнего думала, что едет на рыбалку или ярмарку. Да и немудрено: ей зим не больше, чем самой Невье было, когда покинула этот край…       — Пообещай мне, — она сипло выдыхает, не отрывая взгляд от места, где живое море встречается с мёртвой землёй, — что когда-нибудь, через много зим, ты вернёшься сюда — и вспомнишь этот день.       — Когда стану, как ты, старенькой? — внучка отвлекается от башни, и та тут же рушится под её руками.       — Да, Бирна. Ты, главное, вспомни.       Северный ветер смахивает слёзы с изборождённых морщинами щёк. Дышать трудно: то ли солью пропитан воздух, то ли смертью… то ли тяжесть долгого пути запоздало навалилась на неё.       Хочется спать — так сильно, как никогда прежде. Бирна для неё, кажется, устлала повозку шерстяным одеялом — дойти бы обратно…       Она устало оглядывается.       Когда-нибудь её потомки снова придут на это место, и возведут дома, и засеют поля, и создадут новые семьи. Они будут рассказывать о матушке из уст в уста, и когда-нибудь перо летописицы дрогнет, выводя в свитке её имя; а даже если оно и затеряется в веках — пусть её спасённые потомки хотя бы будут живы, пусть будут счастливы.       Матушка будет улыбаться, глядя на них — где бы она ни была сейчас.       Когда-нибудь.