Ты обещал вернуться

У Панталоне болит голова. В кабинете тихо, только часы назойливым стуков отбивают колючую дробь по его нервам. Тик-так. Тик. Так. Папка с делом Чайлда дрожит в руках, строчки плывут перед глазами — ох, это трясутся его пальцы или просто буквы смазались на серой бумаге? О, дешёвая серая бумага — разве не должны были ее заменить, когда он стал Предвестником? Какое нелепое и возмутительное упущение, Панталоне должен с этим разобраться, лично убедиться, что папку должным образом перешьют и... Теперь уже поздно. Он опоздал со всеми своими «должен», со всеми своими планами — опоздал, не успел, упустил, позволил водой утечь сквозь пальцы, изуродованные судорогой отчаяния. Папка все ещё сереет перед глазами. Панталоне знает, что обязан увидеть это собственными глазами — он все еще не верит, даже спустя сотни отчётов, бесчисленными страницами промелькнувших перед ним, — не верит. Как он может, когда в ворохе его почты возмутительно тонкий листок бумаги с издевательски коротким текстом лежал прямо под не распечатанным тогда еще письмом Чайлда? «Одиннадцатый Предвестник погиб на миссии в Ли Юэ» Как он мог поверить — когда наткнулся на этот листок только после теплых строчек, написанных родной рукой, после корявых завитушек, после нежных «жди меня» и «я скоро вернусь» — после того, как сам уже успел написать ответное письмо? Панталоне впивается ногтями в тонкую серую бумагу, оставляя бороздки — следы его отчаянной надежды. Может быть, это все нелепая шутка. Может быть, обман, провокация, недоразумение — все что угодно, лишь бы не мерзкая липкая правда, от которой у Панталоне руки сильнее трясутся. Он ведь. Не выходил из кабинета с момента, как увидел это отвратительное извещение. Не мог — не хотел. Узнать об этом от кого-то. Узнать, что это все правда. Узнать, что нет смысла отправлять свое письмо — он все равно никогда не дождется ответа. И все, что у него осталось — вторая серьга Чайлда в ящике стола да стопка его писем из этой проклятой страны. Панталоне не сводит взгляда с первой страницы его дела, уставившись на дату рождения — не мог, он не мог погибнуть так рано, это непозволительно, мерзкая провокационная ложь — и отстранённо думает, как сильно ему не хватает крепкой теплой руки на плече. Чайлд всегда мог успокоить. Заземлить. Избавить его от вечной тревоги и оторвать от кучи дел. Часы все еще противно тикают, подгоняя его перевернуть страницу. Бумага тихо шелестит — у Панталоне болит голова. Он замирает. Выдох застревает в горле и руки снова сводит судорогой — дешёвая бумага мнется под дрожащими пальцами. Панталоне отдергивает руки от папки, словно обжегшись, словно одна только строчка содрала кожу и переломила все кости, оставив в его груди кровавое месиво. Мертв. Он мертв — погиб на миссии в Ли Юэ неделю назад. Неделю назад. Неделю назад Панталоне ничего об этом не знал. Неделю назад Панталоне терпеливо ждал окончания миссии. Неделю назад Панталоне с трепетной нежностью выбирал подарок к его возвращению. Миссия закончилась — и Чайлд вернется обратно только в гробу. Панталоне задыхается — кусает губы, впивается пальцами в воротник, тянет, царапает ногтями кожу до едких царапин — старается, так старается не смотреть на все еще открытую папку, старается дышать и не думать, не вспоминать, не- Это тяжело. Сейчас, в темном холодном кабинете, где даже тени скорбно замерли по углам, где холод медленно подбирается все ближе, где свечи давно уже потухли — тяжело не вспоминать. Панталоне больно. Он тянется к горячим-нежным воспоминаниям, к теплу, которое всегда окружало его, когда Чайлд щедро рассыпал свои ласки и дарил ему свою любовь — Панталоне тянется, цепляется отчаянно замершими пальцами, словно может вернуть все, по чему так тосковал столько месяцев. Все, что погибло неделю назад вместе с Чайлдом. Все, что он потерял мгновение назад, когда решился опустить взгляд на эти проклятые строчки. Панталоне кажется, что сейчас умрет и он. Задохнётся из-за кома в горле, лишится глаз из-за не пролитых еще едких кровавых слез, откусит себе язык во время жалких рыданий, переломает руки, когда на клочки будет рвать навечно теперь последнюю страницу в его деле — Панталоне знает. Он бы вырвал себе сердце и похоронил его в холодных мертвых руках Чайлда. Оно ему больше ни к чему — даже сейчас, мгновенно замёрзшее и бесполезное, лишь оцепенело давит на ребра, словно ему нужно ещё мгновение, чтобы все осознать и истечь кровью и ядом. Панталоне знает, что будет скорбеть, и в скорби своей же задохнётся — сейчас он лишь беспомощно царапает ногтями стол. Встаёт, шатаясь — ноги дрожат, и он едва не спотыкается о подол одежд, — дрожащими все еще руками хватает потухшую свечу, зажигает только с третьей попытки. Огонек совсем маленький и тусклый — все равно режет глаза. И думается вдруг, что был Чайлд таким же — маленький и тусклый, с поплывшей восковой улыбкой, но для него пылал заревами сотен пожарищ. И даже ярче. Панталоне поджимает губы. На языке — кровь с прокушенных губ и горечь тоски. С тихим шелестом вырывает проклятую страницу из папки, мнет уголок, словно может отомстить бумаге за гибель Чайлда, и поднимает свечу. Пламя тут же жадно впивается в бумагу — пожирает, шипит тихо, будто давится, будто тоже скорбит, страница чернеет, и буквы наконец исчезают — Панталоне не становится легче. У Панталоне сжимается сердце. Он не отводит взгляда от тлеющей бумаги, пока огонь не обжигает ему пальцы — Панталоне плотнее сжимает губы и швыряет остатки страницы в камин. Пламя вгрызается в клочок, вспыхивает на мгновение ярче, и гаснет. Панталоне замирает. Он не знает, что ему делать сейчас. Холодно. Пусто. Только часы тикают в тишине. Тик. Так.