My Path

      Железный песок развевался над ним огромным черным плащом-сатецу.       Тяжелая поступь и благородная походка отличали молодого Повелителя железного песка. Чистота и красота лица, приятные черты которого тем не менее казались многим в Сунагакуре смертельно опасными… Зеленые глаза, которые смотрели на мир спокойно… Но что-то устрашающее, что-то одновременно надменное и строгое, даже осуждающее было в этом взгляде.       И вот сейчас, когда Шинки торопился с очередной миссии, и едва ли не летел на своих черных крыльях, которые делали его похожим на ангела смерти, кто-то едва слышно позвал его. Кто-то, кто и до этого неоднократно звал его… возможно, он по неосторожности задел кого-то своим железным плащом. На сей раз Шинки обернулся на зов. Что-то взбудоражило и насторожило его, что-то как будто проникло сквозь его железную защиту и на мгновение коснулось его сердца. Коснулось, замерло, но потом снова исчезло.       Так и есть. Шинки случайно задел своей железной пылью слепого мальчика, который обычно сидел тут на дороге и что-то рисовал на песке. Возможно, что именно он так часто и звал его, а может быть, что Шинки так показалось.       Но, как бы то ни было, следовало быстро и дежурно извиниться, а потом скорее спешить в резиденцию Казекаге. С минуты на минуту должно было начаться заседание Совета, а потом Шинки планировал уединиться за чтением.       Чтобы не терять времени, молодой человек подошел к мальчику и попросил прощения. Но, к великому удивлению Шинки, его вдруг поймали за край одежды, и он едва успел убрать активировавшееся из-за кажущейся угрозы нападения на него сатецу.       — Неужели это правда, и сам Железный повелитель разговаривает со мной? — пропел мальчик. — Спасибо тебе, Боже! Я столько мечтал об этой встрече, столько молился, столько звал Вас! Я думал, что Вы меня никогда не услышите.       Мальчик попытался встать, и Шинки с ужасом увидел, что у него, вдобавок ко всему, еще и скрюченные неходячие ноги. Да. Он был полным калекой. Шинки сглотнул, потому что почувствовал не только моральное отвращение, но и мерзкий запах. Но самое ужасное было то, что мальчишка попытался встать, чтобы поцеловать края его железного плаща.       — Что ты делаешь, умалишенный! — громыхнул Шинки, быстро подбираясь и отходя на безопасное расстояние. Поведение мальчишки окончательно вывело его из себя. — Сатецу — это не просто плащ! Это оружие. Ты мог пораниться! И вообще мне нужно спешить. Некогда мне с тобой разговаривать!       И, развернув железные крылья, Шинки, которому было всего шестнадцать, но по меркам своей деревни считавшийся уже совершеннолетним, полетел по направлению к резиденции. Он ожидаемо не слышал, как восторженный мальчик еще долго рассказывал прохожим, как с ним, недостойным и презренным инвалидом, остановился рядом сам Повелитель железного песка и даже коснулся его краем своего сатецу, в доказательство чего показывал небольшой порез на щеке от тонкого как волос металла.       Заседание Совета прошло почти идеально. Почти, потому что Шинки немного опоздал и зашел на собрание лишь на несколько мгновений раньше самого главы деревни. Он безупречно отчитался о проделанной работе на миссии, продемонстрировав необходимые документы и задвинув такую речь о пути воина Суны, что даже видавшие и Четвертого Казекаге старейшины сидели с открытыми ртами. Однако сам отец сегодня был на удивление молчалив и задумчив, и Шинки даже показалось, что он прикрыл глаза не по своему обыкновению, чтобы сосредоточиться, а потому что не желает смотреть на него.       После того, как заседание подошло к концу, и советники стали расходиться по рабочим местам в резиденции, Шинки еще раз взглянул на отца, который в это время обычно смотрел на него, и его взгляд, далее обращавшийся кверху, был довольным и благодарным от того, что он имел счастье лицезреть успехи своего взрослого воспитанника. Сегодня же глаза Гаары оставались закрытыми. Как будто бы он чего-то не желал видеть. Как будто бы он сейчас откроет глаза, и они заплачут.       «Всемогущий, да что случилось-то?! Отец как будто даже видеть меня не хочет. Чем я провинился? Ведь доклад-то был идеальным, миссия выполнена безупречно, все мои соратники остались живы, никто не получил даже легких ранений. Или все дело в том, что я недостаточно хорош в своем красноречии? Или я привел слабые аргументы в пользу инноваций в Суне? А может, отец думает, что я развлекался на миссии? Но я не занимаюсь такими вещами и, кроме того, у меня были сопровождающие, которые бы потом разнесли об этом на всю деревню. Что же я сделал не так? Нужно все-таки спросить у него»       Шинки встал с места, подошел ко все так же неподвижно сидевшему в полном облачении Казекаге Гааре и, легко кивнув головой, поприветствовал его.       — Вас что-то печалит или тревожит, отец? — осторожно осведомился Шинки. — Вы выглядите очень напряженным? Что-то не так? Я чем-то провинился перед Вами?       Услышав последние слова, Гаара открыл глаза и сурово посмотрел на Шинки.       — Да. Печалит и тревожит, — сказал он по обыкновению своим бесцветным голосом. — А передо мной ты провинился или нет, это уже вопросы к твоей совести, Шинки.       У Шинки перехватило дыхание. Он понял, что он совершил не просто проступок, а что-то по-настоящему серьезное или оно, по крайне мере, так выглядело в глазах его приемного отца. Хотя… Нет-нет, ну что такого предрассудительного он мог совершить? Наверное, он себе просто надумывает. Внутри него ведь все замечательно, все просто прекрасно! И с совестью у него все в порядке, ведь он делает все обязательное, что должен делать каждый благочестивый житель Суны. Да-да. Ровно все, что надо. Шинки за этим ревностно следит. Шинки ведь не такой, как, допустим, та же Йодо, которая только притворяется паинькой, а на самом деле вертит хвостом перед Шикадаем (мерзость какая!); и не такой как Арая, который только и болтает, что о своих куклах и Сараде Учихе, и неизвестно еще о чем больше. И уж тем более не такой как Боруто (про поведение того вообще без плевка в пол думать сложно!)       Но все-таки что-то случилось. Сегодня Шинки совершил что-то такое, что не просто не понравилось Казекаге, а вызвало его гнев! Шинки понял это по песку отца, который сейчас с угрожающим шипением выползал из его сосуда. Спохватившись, Гаара быстро убрал песок и, приняв невозмутимый вид, жестом пригласил Шинки идти за ним.       Они вошли в кабинет Казекаге, и Гаара запер его изнутри, предварительно приказав караульным никого не пускать к ним.       — Садись, — сухо предложил он Шинки сесть за его рабочим столом напротив, на место с продавленным стулом, куда обычно садились многочисленные просители. — Расскажи мне еще раз о том, как прошла твоя миссия, Шинки.       «Похоже, отец недоволен тем, что я стал часто опаздывать. Вот и сегодня опоздал. Видимо, Песчаный повелитель считает меня легкомысленным. Нужно срочно разубедить его в этом!»       — Я прошу извинить меня за мое опоздание, отец. Меня задержал по дороге какой-то калека, который имел глупость попытаться упасть мне в ноги и поцеловать сатецу. Представляешь, отец?! Каков глупец, он до сих пор верит в эти глупые предрассудки…       И тут Шинки заметил, что отец поднялся с места. Нет, не так. Он скорее даже вскочил.       — Что ты сказал?! — в голосе Гаары послышалась явная угроза, но потом он выдохнул, пробормотал слова покаяния за свой гнев и опустился на место, а потом уже спокойнее повторил вопрос.       — Повтори, что ты сказал, Шинки.       — Да это все глупости, не стоящие внимания Великого Казекаге, — попытался сгладить впечатление воспитанник.       Бледно-бирюзовые глаза Гаары расширились, и он нахмурился несуществующими бровями.       — И ты называешь это глупостями, Шинки? Глупостями, не стоящими моего внимания? И ты так спокойно при этом называешь меня, вдуматься только, Великим Казекаге? — Гаара горько усмехнулся, а потом, все-таки привстав с места и наклонившись поближе к обескураженному и ничего не понимающему Шинки, примолвил:       — Да тебя просит ответить на вопрос всего лишь Гаара Песка. А вот если с тебя спросит Тот, кто обладает реальной властью, то тут я тебе, и правда, не позавидую.       С минуту Шинки молчал, а потом просто выпалил:       — Да что я сделал не так, отец?! У меня нет столько времени, чтобы тратить его на всех и каждого. Я и так делаю все, что полагается. Ровным счетом все и ты это прекрасно знаешь. И те деньги, которые я получаю с миссий…       — Речь здесь не о деньгах, — отрезал Гаара. — Я знаю, что ты исправно платишь, что подобает, в казну в пользу бедных. Здесь речь идет о твоем сердце. О том, что находится у тебя в груди. Или в нем нет сострадания и милосердия к людям?       И тут Шинки застыл. Но потом быстро собрался и, опустив голову, ответил:       — Извините меня, отец.       — Это ты передо мной должен извиняться? — недоумевающее спросил Гаара, беря со стола лежащую рядом с ним книгу. Открыв ее по одной из закладок, он начал что-то искать в тексте.       — Я уже извинился перед тем несчастным за то, что по неосторожности задел его сатецу. Но слушать его раболепные бредни, когда меня ждет множество дел, касающихся всей деревни и не терпящих отлагательств? Я думаю, что это лишнее. — Теперь уже Шинки прикрыл глаза и постарался показаться бесстрастным, хотя и получалось у него это плохо.       — А прочти-ка вот это, — и тут Гаара передал Шинки открытую книгу. — Я знаю, что у тебя есть такая же, но вещь Великого, как ты выразился, Казекаге, должна внушать тебе определенное уважение. Только прошу, читай внимательно и вдумчиво. Примерь каждую строчку на свою жизнь.       Шинки бережно взял книгу в руки и легко кивнул в знак уважения и благодарности.       — Могу я потратить на чтение час, отец? Далее меня ждут неотложные дела. Тренировки, подготовка к новой миссии. Все это требует времени, которое имеет самую большую ценность из всего, что есть в нашем мире.       — На сегодня я освобождаю тебя от всех дел. Будешь читать столько, сколько тебе потребуется для понимания, — Гаара был неумолим. — И завтра я хочу получить от тебя правильную интерпретацию твоего поведения, а не дешевые отговорки мальчика из пустыни.       Услышанное резануло по душе Шинки похуже любого кинжала. Но он собрался и, сделав невозмутимое лицо, пробормотал дежурное «с Вашего позволения, отец».       — Иди читай, — услышал он себе вслед. Голос его воспитателя и наставника был глухим и наполненным горечью как никогда раньше.

***

      Оставшись один, Шинки первоначально планировал пойти в свой дом, который находился недалеко от резиденции Казекаге, в относительно недавно отстроенном районе Суны. Однако, сообразив, что там что-нибудь может отвлечь его, отмел эту идею. Потом была мысль потащиться в храм, но там в это время толпился народ, поэтому Шинки решился на радикальный шаг — уйти в пустыню. Там его точно никто не потревожит…       Он отошел достаточно далеко от деревни, в общем-то забредя в такие пески, по которым, наверное, не ползают даже змеи и скорпионы, и сел за ближайшей дюной.Теперь ничто не мешало Шинки сосредоточиться на тексте. Он с благоговением раскрыл книгу и начал чтение.       А дальше Шинки читал, читал, читал. Он прочитал сначала быстро, потом медленнее, потом еще медленнее, пока не начал сосредотачиваться на каждой строчке. Но понимания не приходило. Он стиснул зубы и снова погрузился в полустертые буквы. И тут… тут опытный следопыт в нем сумел заметить, что какой-то текст стерт больше, чем другой. Это значило, что отец читал эти строки не раз и не два. Это значило, что он читал их так часто, что краска почти истерлась. И Шинки начал заострять свое внимание на этих строчках. И чем больше он останавливался и задумывался над ними, тем больше сжималось сердце в его широкой груди.       — Я мало делаю? — вдруг удивленно вскрикнул Шинки. — Мало стараюсь? Я мало вкладываю в благополучие деревни? Это отец хотел сказать?! Но я…       И он тут он внезапно замолк и продолжил свое чтение.       Он читал один и тот же текст и никак не мог понять, что же он сделал не так. И лишь когда до заката солнца и холода, сковывающего пустыню вместе с падающей на нее ночью, оставались считанные минуты, Шинки вдруг упал на еще горячий песок и начал рыдать.       «Прости меня. Прости меня. Прости меня. Мое сердце… оно и, правда, черствое. Я ведь на самом деле надменный, духовно скупой человек, которому жалко доброго слова для нуждающегося в нем. А мои способности — это не главное. Не они делают меня тем, кем я должен быть для деревни. И как бы на первый взгляд правильно я ни жил, теперь я чувствую, что в моем сердце нет искренности. Нет любви к людям. Нет никакого света»       Шинки впервые было так плохо. Он почувствовал себя грязным, таким грязным, что лучше бы он и правда чем-то запачкался.       «В моем сердце нет никакого света. А есть лишь беспрестанная погоня за силой и властью. Но когда однажды наш мир будет на грани исчезновения, мне будет нужен этот свет. Те, кто сейчас периодически пожирают нашу чакру и от этого делаются сильнее, лишая жертву разума… они уничтожат все. И когда они нападут всеми силами, то это будет наша последняя битва.       А потом наступит конец этого мира, и те, кто не имел в своем сердце твердой уверенности в своем пути, падут, погрузившись во тьму. Слепые. Заблудшие. Лишенные разума. Но дальше будет еще хуже. Они станут оружием в руках тьмы. Их сила уничтожит многих. Она превратит миллионы и миллиарды людских жизней в кучи пепла.       Но сейчас я слаб. Слаб не потому, что не могу сражаться, но потому что не могу смягчить своего сердца. Оно как будто сделано из железа. Я ведь тогда ранил мальчика вовсе не сатецу. Я его ранил своим темным железным сердцем. И тьма этого железного неотзывчивого сердца легко может поддаться влиянию куда большей тьмы. А если мои способности сделаются безграничными, а сердце не изменится…»       — Тогда я уничтожу Сунагакуре, — спокойно прошептал, поднявшись с земли, Шинки.       Просто Шинки. Мальчик, которого когда-то нашел в пустыне и приютил Казекаге. Он ведь тоже когда-то был никому не нужным, имел множество проблем со здоровьем, ждал и молился лишь только о том, чтобы Песчаный повелитель оказал ему честь в совместной тренировке, в проверке уроков, в душевной беседе. Да чтобы просто снизошел до того, чтобы обратить свое внимание на Шинки. Давно ли это было?       Давно ли было то, как маленький Шинки, который еще не называл тогда Казекаге отцом, буквально вбежал в зал заседаний Совета, чтобы поделиться со своим воспитателем тем, что его так поразило. Старейшины и прочие значимые люди уже расходились, когда мальчик, нимало не беспокоясь о пытавшихся удержать его охранниках, подбежал к собиравшему документы со своего рабочего места Казекаге.       — Господин, господин! — горланил тогда маленький Шинки, подбежав к Гааре. — Я понял, что главное в жизни — не сила. Главное — доброта. Главное — приносить радость людям. Я хочу, чтобы все жители Суны улыбались мне. А с помощью моей силы я сделаю все, чтобы сохранить эту улыбку.       И мальчик насупился и сжал кулаки. Над его головой возник железный купол.       — Вот так я буду защищать всех жителей. Я построю такой купол, что даже…       И тут Шинки крепко обняли. Обняли так, как, наверное, не обнимали до этого никогда в жизни. Его зеленые глаза встретились с глазами Казекаге, до этого буквально сорвавшемуся с места, раскидав свои бумаги, чтобы подбежать и обнять Шинки. Мальчик недоумевал тогда. Это вообще вечно спокойный и безэмоциональный правитель Суны?!       — Это… это же прекрасно, Шинки, — прошептал ему тогда на ухо Песчаный повелитель. — Это очень правильное намерение. А намерение — уже половина дела, не так ли?!..       Но теперь Шинки просто шел по окружающему песку. Сначала он думал, что он пойдет прямиком в дом Казекаге и расскажет о своих размышлениях отцу, но потом ноги сами как будто бы развернули Шинки в сторону той улочки, где он имел неосторожность обидеть искалеченного мальчика.       К его крайнему удивлению, тот все еще сидел на том же месте, хотя вокруг и опустилась темнота.       — Привет, — как можно мягче попытался сказать Шинки. — Как… дела?       — Я знал, что Вы придете сегодня, Железный повелитель, — негромко ответил мальчик, перебирая свою единственную игрушку — финиковые косточки — в руках.       — А ты почему сидишь здесь в такое позднее время? Сейчас патрули будут осматривать улицы. Разве твои родители не дома? — удивился Шинки.       — Мама умерла во время моего рождения, а отец сейчас на миссии, — тихо ответил мальчик.       — И давно он ушел?       — Уже четыре дня как.       — А ты… ты ел вообще? — удивленно спросил Шинки. — У тебя дома еда есть?       — Да, слава Богу, неравнодушные люди выносят объедки, — спокойно ответил мальчик.       «Объедки? Объедки! О Господи, а если бы я не вернулся сюда?! Он бы умер с голоду! И в этом, отчасти, я бы был виноват! — мысли Шинки неслись быстрее, чем его сатецу, которым он аккуратно подхватил ребенка и направился внутрь ближайшего дома.       Еды там, ожидаемо, не оказалось. Зато оказалась вода, и Шинки помог мальчику привести себя в порядок. В шкафу нашлась также чистая одежда. За едой, правда, пришлось бежать в круглосуточный магазин, но это того стоило. Шинки возился весь вечер, протирая кашу, потому что у мальчика, вдобавок, оказались проблемы с зубами и прикусом, и он не мог нормально жевать пищу.       Положив перед ребенком еду, Шинки пошел проверять его комнату. Всю постель и матрас пришлось выкинуть и заменить новыми, немытый на протяжении многих месяцев пол отскрести железным песком, а сломанный детский стул лучший кукловод деревни починил с помощью найденных в кладовой материалов в два счета.       Покормив и приготовив ко сну мальчика, Шинки донес его до кровати. Он уже думал, что на этом его миссия по спасению ребенка окончена, как вдруг мальчик заговорил с ним.       — Я благодарен Вам, Повелитель сатецу, за все то, что Вы для меня сделали. Но я хотел бы от Вас совершенного другого. Я бы хотел, чтобы Вы сделали мне наставление. Ведь если бы я только мог, я бы тоже был таким как Вы! Я бы защищал свою деревню. Как же это прекрасно, когда ты можешь быть чем-то полезен другим! — мечтательно произнес мальчик и дернул своими скрюченными ногами.       — Да кто… кто я такой, чтобы тебя наставлять, малыш, — Шинки всхлипнул. — Это ты лучше меня научи. Терпению. Смирению. — Шинки едва сдерживал рыдания. — Научи меня быть довольным. Не жаловаться. Не роптать.       Шинки заплакал. Наверное, так он не плакал с того времени, как был увезен от своей первой, родной семьи, буквально продавшей его в чужие мерзкие руки, чтобы сотворить из него нового джинчуурики, и оказался здесь, среди негостеприимных песков. Но только сейчас он истинно понял, с какой огромной милостью отнесся к нему Гаара. К нему, нестабильному, неуправляемому, непокорному и тоже больному. Как отец не спал ночами, когда Шинки била лихорадка, как бегал по всем больницам страны Ветра, пытаясь понять природу аллергических отеков Шинки, как терпеливо относился ко всем его проблемам в учебе и в отношениях с людьми… Сколько жалоб и упреков пришлось вытерпеть Казекаге из-за своего воспитанника. Сколько седых волос добавил на его голове каждый из тех дней, когда команда Шинки в срок не возвращалась с миссий. И, возможно, что ради Шинки Гаара пожертвовал своей возможностью завести полноценную семью, так как опасался, что Шинки не примет чужого человека в доме…       — Господин, — тронули его за руку. — Отчего вы плачете? Не плачьте, пожалуйста, а то сейчас мое сердце заплачет вместе с Вашим.       В тот момент Шинки опомнился. Он вытер слезы и, наклонившись к мальчику, прошептал:       — Верно, не надо плакать. Я лучше спою тебе колыбельную. Ту, которую пел мне наш Казекаге, когда я боялся темноты и не мог спать по ночам.

***

      Наутро Шинки опоздал в резиденцию отца больше чем на час. Он вошел в кабинет, когда там уже прошла ежедневная планерка, и командиры подразделений получили свои задания. Казекаге же сидел за столом на своем обычном месте и как всегда копался в документах.       — Доброе утро, отец! — поздоровался Шинки. — Я возвращаю Вам книгу.       Он положил книгу ровно на то место, где она обычно лежала среди других, необходимых для повседневной работы книг.       — Добрый день, Шинки, — Гаара сделал акцент на слове «день», даже не отрываясь от работы. — Ну и? — спросил он, с ожиданием посмотрев на воспитанника.       — Я — лицемер, — Шинки припечатал это слово так, что у него заныли зубы. — В моем сердце нет искренности. Оно не способно осветить путь не только другим, но и себе.       — Проблему ты понял. И дальше что? — Гаара снял очки и напряженно посмотрел на Шинки. — Что ты будешь делать с этим?       — Я раскаиваюсь, отец, — Шинки не знал, куда девать свои вспотевшие руки и как успокоить сатецу. Он действительно сильно нервничал.       — И все?! Только лишь раскаиваешься? — Гаара привстал с места и снова напряженно посмотрел на своего воспитанника, который был уже выше него на целую голову. — Ты уверен?       — Я исправлюсь, обещаю, — Шинки закрыл глаза и скрестил руки на груди, будто бы у него не было абсолютной защиты, и он таким образом пытался защититься.       — Посмотрим, как ты справишься, — сурово сказал ему в ответ Гаара, а потом, сев на свое место, вдруг улыбнулся и почти прошептал:       — А у меня есть для тебя радостная новость, Шинки.       — Какая же, отец? Ты все-таки решился отдать Йодо за Шикадая? Или господин Саске согласен отдать замуж в Скрытый Песок наследницу клана Учиха? — Шинки сразу же почему-то подумал о предстоящем браке своих сокомандников, но ошибся.       Гаара хмыкнул, но потом совершенно серьезно сказал:       — Это касается тебя, Шинки. Я хотел сказать, что лучик света в темном царстве твоего сердца все-таки есть. А, если ты помнишь, то при восходе солнца сначала появляется один луч. Он слабый, но только дай солнцу подняться, и вот оно уже освещает и согревает всю землю!

***

      «Вот он я, перед Тобой…»       Еще пару дней назад Шинки серьезно сомневался. После трагических событий первого серьезного нападения космических тварей на Суну, когда Пятый Казекаге ценой своей жизни отбил эту ужасающую атаку и спас деревню, именно вокруг него сплотились основные оставшиеся силы Суны. Теперь речь вновь зашла об использовании джинчуурики для защиты деревни. Старейшины предлагали найти Шукаку, и наиболее вероятным кандидатом на роль нового джинчуриики был, как и ожидалось, Шинки. Но парень прекрасно понимал, что контролировать биджу непросто. Он не сможет. Он не готов. Он…       И поэтому Шинки пришел за советом к тому, кто, как он думал, сможет дать его.       — Боруто, я боюсь. Я боюсь, что я не смогу контролировать биджу и разнесу деревню вместо того, чтобы ее защитить. А если они получать контроль над моими мозгами, — Шинки был взволнован. Его трясло. — Но Совет обязательно надавит на меня. Я не могу ослушаться приказа старейшин. Поэтому я хочу попросить вас… — обратился он к Боруто и стоявшему рядом с ним Мицуки.       Но Боруто не дал ему договорить.       — Слушай, Шинки, а ты уверен, что другого выхода нет? Ведь покойному дяде Гааре удалось что-то сделать с Шукаку, что тот аж припух от такого и начал ему подчиняться?!       — Но в данном случае существует опасность даже малого количества использования чакры биджу, — вездесущий Мицуки не преминул сообщить это. — Об этом некогда говорил мой родитель.       Шинки с усилием потер виски. Он никак не мог понять, что ему делать.       — Мне батя как-то рассказывал про Суну, — не умолкал Боруто. — Говорил, что у вас для контроля над биджу вроде отрицают его силу. Как-то так, нет?       — Не так. Ты говоришь про то, что тебя не касается. Это просто характеризует тот путь, который некогда для себя выбрал Пятый. Это и мой путь. — Шинки закрыл глаза. — В нем просто нет места для использования силы и власти биджу. Мы не должны искать абсолютную силу у тех, у кого ее нет.       — Вот ты и сам ответил на свой вопрос, — пожал плечами Мицуки. — От нас тогда чего хотел?!       — Спасибо вам! — смущенно улыбнувшись, поблагодарил Шинки. — Теперь я знаю, что мне делать.       «У вас нет никакой силы против меня»       Раздался страшный грохот, и люди Сунагакуре выбежали из своих жилищ, трясясь от страха. Среди бела дня солнце закрыла темнота, и полчища неведомых тварей, поглощающих чакру и видоизменяющих реальность, ринулись на ворота деревни со всех сторон. Подойдя, они сгруппировались, и образовали страшный клин, который должен был опрокинуть и смять деревню, а существам — дать возможность высосать чакру у всех ее обитателей и преподнести в дар своим хозяевам Ооцуцуки.       Но на их пути внезапно возник силуэт. Силуэт, с которого медленно опадали железные перья, как будто бы их теряла большая птица. Они падали и с железным звоном ударялись о песок, который скоро грозил окраситься кровью.       «У вас нет никакой власти надо мной»       Существа замешкались. Они потеряли ориентацию в пространстве, потому что почувствовали сильный источник чакры. Он манил их, словно магнит, отвлекая от самой деревни, однако сам медленно, но верно угасал.       «У вас нет даже малейшей возможности влиять на меня: мое тело, органы чувств, мои мысли и действия»       Шинки уже почти отключил все ключевые каналы течения чакры в своем организме. Он сосредоточил ее лишь в одном органе. В своем сердце.       Существа же, поняв, что их обманули, быстро перестроились. Их огромная стая, словно полчища голодных собак, жаждущих крови, уже рвалась к стенам деревни, как вдруг…       «Я прошу со всей своей искренностью. Прошу каждым своим благим намерением и делом. Пожалуйста…»       — Сделай меня Светом во тьме, — прошептал Шинки перед тем, как навсегда закрыл свои упрямые зеленые глаза.       И тут гигантский световой столб, вырвавшийся из того, что мгновение назад было грудью человека, буквально снес черную рать. Раздался вопль такой силы, что все жители деревни на мгновение почти оглохли и попадали наземь. Матери забыли о своих детях, близкие забыли о близких.        Это был страшный день. Такого дня деревня еще не знала.       Когда же вопль прекратился, а вместе с ним и улеглось и неведомое сияние, жители потихоньку начали поднимать головы, чтобы обнаружить, что тьма рассеивается и лучи солнца снова начинают наполнять песчаную землю.       И, к их великому удивлению, над деревней парил на своей песчаной куче живой, но полностью седой Пятый Казекаге.       — Вот и настал тот день, — начал он, — когда мы воочию увидели своего врага. Вот и настало время решений. Шинки, — тут голос Гаары дрогнул, но всего на одно мгновение, — уже выбрал свой путь. Но он сделал это для себя, а не за каждого из вас, — тут Казекаге ткнул пальцем во все еще ошарашенную толпу. — Спросите себя, готовы ли вы отчитываться так же, как это сделал Повелитель сатецу?!       Люди стояли, опустив головы и тесно прижавшись друг к другу. Всем было страшно и все не знали, что делать.       — Тогда я предлагаю две вещи, — начал Гаара. — Первое: каждый из вас, кто имеет способности, отказывается от них раз и навсегда. Второе: мы уходим отсюда, потому что очаги наличия чакры снова привлекут сюда этих тварей и они не успокоятся, пока до всех нас не доберутся. А когда мы будем достаточно далеко, я с помощью последнего использования всей нашей общей силы сотру в мелкий порошок то, что некогда было деревней Скрытого Песка!..

***

      — Значит, Шинки все-таки потерял контроль над собой, — обреченно прошептал Боруто, глядя с одной из дюн на остатки того, что некогда было огромной деревней посреди песков. — Как же так? Неужели он не справился? Так не должно быть! Я не мог его потерять! Шинки не такой слабак, даттебаса!       Боруто сел на песок и закрыл голову руками. Он едва сдерживал рыдания, а потом заорал:       — Шикадай! Шикадай! Гений Конохи, мать твою! Скажи, что это неправда! Скажи, что я ошибаюсь, даттебаса! Ведь он соблюдал каждую буковку своего пути! Быть такого не может! Ну не может такой человек, как Шинки…       — Успокойся, Боруто, — Шикадай, до этого собиравший образцы породы, смешанные с пеплом, подошел к другу. — Мы пока достоверно ничего еще не знаем. Нужно найти все необходимые доказательства, а потом уже судить о том, что тут произошло.       Но шокированный Боруто его уже не слушал. И в тот самый момент рядом с ним открылся портал, и запыхавшийся и всклокоченный от жаркой битвы в ином измерении Саске Учиха почти насильно втащил внутрь своего ученика и его друга Мицуки со словами: «Быстрее, вы нам нужны!»       Оставшись один, Шикадай, пожав плечами и стараясь казаться безучастным ко всему, снова вернулся к своему занятию. Он рылся в куче пепла уже битый час, как вдруг обнаружил клочок бумаги. Не сгоревшей и даже не обуглившейся бумаги.       Изумленный, Шикадай развернул этот маленький свиток и обомлел. Эта была вещь Шинки. Он носил ее на груди и никогда не расставался. И если она не сгорела, то это значило только то, что Шинки в момент своей гибели находился за пределами деревни. А если он находился за ее пределами и этот маленький клочок бумаги на нем уцелел, то он никак не мог ее разрушить ни своим песком, ни силой биджу. Ведь режим биджу предполагает перегрев всего тела. Бумага при таких температурах и силе бы просто испарилась. А это значит, что на момент смерти биджу в Шинки не было, а если его не было, то силы его одного бы просто не хватило на то, чтобы уничтожить Сунагакуре!       Шикадай облегченно вздохнул и улыбнулся. Да, они с Шинки не очень-то ладили, но тот все же был его родственником.       Он еще раз взглянул на свиток и, перечитав его, оставил лежать на камнях того, что было некогда скрытой песчаной деревней, а потом двинулся прочь, в сторону, где открывался портал в другие миры.       … А бумажка осталась лежать на песке. Пройдет время — истлеет и она, как тлеет все, что есть в нашем мире. Но тот путь, который некогда избрал для себя молодой воин, будет жить и будет путем света для тех, кто ищет его.       Как и то, что было написано на бумаге каллиграфическим почерком Шинки.       Всего одна фраза.

«Credo»