Следы на первом снегу

Япония, 1523 г.

      Воин в последний раз налегает на весло и лодку прибивает к берегу, влажному и топкому. Кожаные сэтта тонут в грязи, концы хаори набрали влаги и отяжелели, да только что грязь и сырость самураю, добравшемуся до родных берегов. Для него теперь и топь болота милее розовых садов Фудзи.       Сама великая гора смотрит ему в спину недовольно, хмуро, спрятав «лицо» в куцых серых облаках. Воин ушёл от неё, оставил позади сражения и битвы. Хватит с него крови и мяса чужих тел. Теперь он даже не оглянётся на неё. Но и взгляда поднять вперёд не может.       Давно он оставил эти края. Давно. Столько человека не ждут. Ждут ли его?       Тропинка превратилась в дорогу — чёрную и твёрдую. Её широкие края истоптаны сотнями ног и примяты десятками колёс. Возможно, дорога помнит, как воин уходил по ней, оставляя позади себя бесценное — своё сокровище. Самурай горько ухмыляется. Бесценное сокровище осталось в жалкой лачуге, где тонкий футон на холодном полу и маленький очаг с серым дымом. А в лачуге всё равно было жарко… Жарко от двух переплетающихся раз за разом тел; жарко от страстного шёпота и поцелуев; от пылкой любви, равной которой не было… Вот только, что теперь в его доме: стужа и холод, давно погасший очаг да прогнившая постель?       Ветер дует в спину. Колышет оборванный пояс, забирается под серые лохмотья, что когда-то были мягким хлопком и тонким льном. Но самурай крепче завязывает шнуры сквозь широкие рукава хаори, закрывая своё лицо соломенной касой.       Первые капли дождя стекают с широких полей шляпы прямо под ноги самураю. Скоро ливень превратит дорогу в месиво, и надо бы поспешить, но… мужчина замирает. Сердце, казалось бы, давно окаменевшее, вдруг забилось сильно, гулко, и внутри зашевелилось позабытое чувство. Он протягивает руку, ловя холодные капли кончиками пальцев, словно к прошлому своему прикасается…               — Сан, — омега выдыхает тихо, смотря в чёрные глаза возлюбленного, нежными руками проводит по щетинистому лицу, и улыбается широко и счастливо.       Вокруг них тоже все улыбаются и кивают довольно. Папа омеги на радостях плачет, а отец смотрит глазами полными доверия и спокойствия.       Уён — самый красивый омега во всей округе. Самый нежный и ласковый, добрый и искренний; самый завидный жених, за которого сватаются достойные и храбрые альфы. Его красота позволяет омеге выбирать из лучших, а доброта — быть любимым каждым. Семья омеги живёт скромно, и, имея такое сокровище в виде прекрасного сына-омеги, могла бы выторговать для себя зятя побогаче, а то и вовсе продать Уёна в гарем самого даймё. А выбрали его — сироту безродного, живущего в лачуге на опушке леса. Благо, что лучший охотник в округе. Никто не приносит столько добычи для общины, как Сан. Никто так метко не стреляет из лука, не ставит так умело силки, и не выходит так храбро с хищником один на один.       Но не эти качества позволили альфе стать мужем самого прекрасного омеги, а то, что в его глазах сияет самое искреннее и глубинное чувство — любовь. — Я люблю тебя, — шепчет альфа, обхватывая ладонями самые нежные руки на земле, читая во взгляде напротив ответное признание.       Стены храма остаются позади, и перезвон серебряных фуринов под капли весеннего дождя словно свадебная мелодия. Крупинки риса, подброшенные руками родных людей в воздух, падают, подобно этому дождю: на широкие плечи альфы, в шёлковые волосы омеги, закрадываются в складках белого льна свадебного наряда. Они ступают по лиловым цветкам глицинии и смотрят в лица родителей, прежде чем уйти в свой дом.                     Дом…       Вряд ли что-то от него осталось. Омега, наверное, давно покинул его. Зачем ему жить в холоде и бедности, когда всё богатство даймё может лечь к его ногам, стоит ему только согласиться.       В тот самый день, когда простой охотник стал служилым воином могущественного даймё Чикары и получил статус самурая, тот и заприметил красивого омегу. Его не останавливало то, что Уён замужем. Остановило лишь то, что в глазах супругов он видит искреннее и обоюдное чувство — уважение и любовь. Князь не лишён благородства, хоть и страдает от собственного честолюбия. После попыток соблазнений и ухаживаний он лишь открыто намекает, что когда омеге надоест прозябать в нищете, двери его замка будут для него открыты, и его красоте подберут достойную оправу.       Бедность толкает охотника стать наёмником. Одной любовью не накормишь семью и не укроешь от стужи зимой. Серебряные монеты сыплются одна за другой, и кажется, что альфа делает всё правильно…

*

      Ливень не прекращается. Двери рёкана, столь гостеприимно распахнувшиеся для путника, манят тёплым очагом и приглушёнными звуками сямисэна, переливающегося тонкими струнами мелодии.       Самурай заходит в гостиницу, нижний этаж которой отведён под питейную, взглядом из-под полей широкой шляпы высматривая место. На него смотрит пронизывающим взглядом хозяин гостиницы. Казалось, перед ним бродяга с дороги, в мокрых лохмотьях и соломенной шляпе. Его худая сумка вряд ли хранит в себе много монет. Но чутьё владельца заведения не обманывает. За столько лет работы он научился отличать людей, и перед ним сейчас точно не бездомный. В складках турумаги угадываются очертания одачи — меча наёмных самураев, а под левым боком точно висит танто, рядом с мешочком полным монет. — Добро пожаловать, благородный господин, проходите, прошу, — хозяин раскланивается, не переставая и зыркая глазами на недоумевающую прислугу. — У нас Вы найдёте ночлег и вкусную еду. А может, и ещё чего, что захотите. — Благодарю, — альфа неспешно садится у низкого столика и, сняв соломенную шляпу, облокачивается о стену.       Все взоры посетителей, находящихся в небольшой питейной, обращаются к нему: кто с любопытством, кто с недоумением и настороженностью. Нечасто в здешних краях можно увидеть самурая. А то, что альфа — воин, не оставляет сомнений ни у кого, когда тот медленно отвязывает ножны от пояса, укладывая одачи рядом с собой.       Его худое скуластое лицо покрыто многодневной серой щетиной, острые черты лица прикрыты рваными, длинными прядями чёрных волос. Жилистые, сильные руки с тонкими длинными пальцами со звоном бросают монету на стол перед загоревшимся взглядом хозяина гостиницы.       Вмиг перед самураем на низком столике появляются плошки, полные закусок, а тёплое саке наливает сам хозяин. Еда на самом деле вкусная, а хозяин и вправду добродушен: занимает гостя беседой в меру, придвигает плошки и радуется, когда раз за разом концы палочек исчезают во рту альфы. Да и саке делает своё хмельное дело. Теперь мужчине лица вокруг не кажутся такими настороженными, и сам он позволяет своему крепкому телу расслабиться. — Вы, видимо, направляетесь в город, господин? Могу порекомендовать для Вас очень хороший постоялый двор моего кума. Да и по цене будет недорого. — Нет, благодарю. Я возвращаюсь… домой. — О-о, так господин из здешних мест?! Вот так неожиданность. По этому поводу стоит выпить ещё саке… за мой счёт, — воодушевлённо кричит хозяин, давая указания прислужнику. — С возвращением, господин, — мужчина кланяется, сжимая пальцами глиняную пиалу с хмельным напитком.       Самурай принимает напиток из рук хозяина, опрокидывая в себя её содержимое. — Подготовь мне комнату, я заночую здесь, а утром снова отправлюсь в путь. — Как прикажете, господин, — мужчина едва заметно прищёлкивает пальцами, и к самураю ненавязчиво подсаживается миловидный омега, вновь разливая саке по пиалам. — Как давно господин не был дома? — без задних мыслей интересуется хозяин. — Давно, — устало выдыхает альфа. Хозяин поджимает губы, понимая, что большего, наверное, не услышит, но округляет глаза, когда слышит: — Пять лет. — Большой срок, господин, — понимающе кивает мужчина. — Многое что переменилось с тех пор, — тихо изрекает хозяин, не зная, что солью сыплет на душевную рану самурая. — Да? И что же? — голос альфы звучит совсем без интереса. — Вот, недавно снова подняли налоги, — недовольно хмурится мужчина. — Житья совсем нет, господин — три мон с каждой души! Где это видано? Годы-то нынче неурожайные. Уж риса еле собрали на общину. Война всё забирает, будь она неладна. — Совсем худо? — вежливо интересуется альфа. — Выживаем помаленьку. Наш благородный господин, князь Чикара, не оставил свой народ в беде — раздал по мешку риса в самый неурожай, и разрешил дни охоты в его угодьях. Наш господин добр к нам. — Вот как? — самурай удивлён. Чикара не отличался особой щедростью, хоть за службу платил исправно. Уйти в свои мысли не дают шаловливые ручки миловидного омеги, что обвивают его напряжённые плечи, слегка надавливая на них. Омега улыбается лукаво, намекает на большее. Самурай стряхивает чужие руки, как и ненужные мысли. — Ох, как же я забыл! — бьёт себя по лбу хозяин гостиницы. — Князь Чикара женился же! — глаза самурая вмиг загораются огнём, а сердце сжимается, падая куда-то в ноги. — Да, года два назад, может, чуть больше. — На ком же? — самурай не узнаёт своего голоса — низкого и хриплого. Он отталкивается от стены, склоняясь к стушевавшемуся хозяину гостиницы. Омежка рядом чуть испуганно замирает. — Не могу точно сказать, господин, но вроде омега из здешних краёв. Говорят, красоты невероятной, краше его не видели нигде. Ещё говорят, это он уговорил своего мужа помочь бедствующим, ведь среди них были и его родные. Словом — сокровище, а не омега достался князю.       Сокровище… его нежное и ласковое сокровище, его омега, его Уён… Теперь уже не его. Что ж, омега был верен ему целых три года. Слишком большой срок даже для сильной любви. И винить его в том, что омега выбрал богатую, сытую жизнь вместо нищеты и непонятного ожидания — он не имеет права.

*

      Самурай смотрит на клубы пара над бамбуковой фурако, наполненной горячей водой. Вокруг него суетится всё тот же смазливый омега: раскладывает благовонные палочки и ароматные травы, готовит масла для растирания. Альфа отмахивается — ничего не нужно. Омега поджимает губы недовольно, сетует на то, что хозяин может поругать его за невыполненную работу. Серебряная монета затыкает рот омеги, и тот тихо исчезает.       Горячая вода расслабляет. Альфа откидывает голову на край, прикрывая глаза устало. О, если б можно было закрыть глаза и на миг вернуться в тот далёкий день. Сделал бы он всё так же или поступил по-иному? И вроде можно сказать, что выбора не было, но выбор был всегда. Он мог остаться. Мог не оставлять своего омегу. Мог отказаться от похода на войну…       Не мог.       Отказ был равен трусости и бесчестию. Он бы потерял не только омегу. Самурай потерял бы свою честь, имя, а вместе с ними и право на жизнь своей семьи…       Капли воды холодеют на влажном теле, когда альфа опускается на мягкий футон. Тело, закалённое суровой жизнью, отвыкло от удобства, и давно не видело тепла и ласки омежьих рук. Но кожа мурашками отзывается на одно только воспоминание о пережитой когда-то страсти.              Уён раскрылся не сразу — робость и смущение сковывали его в первые дни супружества. Но желание было столь сильным, а любовь альфы такой пронизывающей, что омега медленно, но верно отдавался альфе, чувственно и пылко. Самурай никогда не забудет той ночи, когда омега впервые оседлал его бёдра, забыв о смущении в жаре страсти.               — Сан, — тише шёпота звучит в раскалённом воздухе комнаты, а нежные руки упираются в крепкую грудь альфы. Даже сейчас, проявляя столь смелый порыв, омега смотрит робко из-под длинных ресниц. Альфе нравится это. Он с ума сходит от своего омеги, от своего собственного супруга, что сейчас восхитительно восседает на его бёдрах, сжимая кулачки на его груди. — Да, мой возлюбленный, так. Двигайся на мне, — шепчет он восторженно, рукой направляя свой влажный тяжёлый член в уже растянутое любовными схватками нутро омеги.       Широкой ладонью свободной руки он обхватывает тонкую талию любимого, задавая движение, приподнимая свои бёдра и поощряя страстный порыв омеги. Но здесь нечему учить: движения стары, как сам мир, с тех самых древних пор, когда альфа и омега впервые сцепились друг с другом. С тех лет ничего не изменилось. Всё так же хочется трения тел, хочется двигаться навстречу друг другу, сталкиваться кожей, дыханием, губами… — Сан! — громким эхом отскакивает от тонких стен, когда высокий и нежный голос омеги начинает задыхаться от ритма и страсти. — Альфа… любимый, — изгиб спины грациозно плавен, бёдра двигаются, словно круги по воде. Омега поднимается и опускается всё быстрее, увереннее, чувствуя, что его крепко держат, и сам сжимает своего альфу до одури хорошо. Нежные глаза горят огнём, и омега кусает губы, когда медленно стягивает сильные руки со своей талии на ягодицы. — Сжимай меня там крепче, — бесстыдно шепчет омега. — Прижимай так, словно я единственное, в чём ты нуждаешься.                     В ту ночь самурай не смог заснуть, обнимая своего омегу так крепко, что пальцам было больно, а сердцу тревожно… Может, уже тогда знал — как бы он ни прижимал его к себе, омега ускользнёт от него.

*

      Дорога после ливня рыхлая и чёрная. Утренний туман предвещает скорые морозы. Позади гостеприимный рёкан, а впереди голый бамбуковый лес, давно сбросивший жухлую листву. Самурай в широкополой соломенной шляпе идёт по дороге, всё так же кутаясь в поношенное турумаги, а Фудзи всё так же хмуро смотрит ему вслед.       Где-то вдали маячат очертания родового замка с его высокими башнями и каменными ступенями. Там восседает могущественный даймё Чикара — крупнейший землевладелец и богатейший феодал, вершитель судеб тысячи крепостных, находящихся в его подчинении. Когда-то и сам воин был у него в услужниках, но свою свободу заслужил в сражениях. Теперь он свободный самурай, и может жить без указаний хозяина-фоедала. Свой меч он заказал и выкупил сам, отдав за него пять золотых монет, а за одну золотую монету он выкупит и свой земельный надел, где построит большой новый дом…       Новый дом… Для кого он хочет его построить, если в старом нет никого? Его дом давно заброшен, а тропинка к нему заросла сорняками и очаг давно погас.       Лес идёт холмами, редко петляя меж маленьких водопадов и ручейков. Когда-то в этих местах, ещё юным альфой, он охотился, принося добычу в свою общину, потом ещё и в свой дом, в свою семью… В нём и сейчас играют охотничьи инстинкты и чутьё подсказывает, где в жухлой листве притаилось кабанье логово. Но воин подавляет их, шагая прямо и от леса, и от своих воспоминаний.       Он не ожидает увидеть здесь посёлок, совсем небольшой, всего лишь из нескольких домов. Но потом понимает — это обосновавшиеся здесь торговцы, открывшие ярмарку прямо на перекрёстке дорог.       Торговля идёт шумно и бойко. Лавки сменяются одна за другой, торговцы зазывают покупателей, коих действительно много, и самураю мимо точно не пройти. Он медленно бредёт вдоль лавок, нехотя посматривая товары. — Господин? Господин, подойдите поближе, — взывает к нему один из торговцев. — У меня есть то, что Вам нужно!       Воин ухмыляется с самоуверенности торговца, но подходит ближе. — И что же мне нужно по-твоему? — Скоро холода нагрянут, того и гляди снегом заметёт. Господину нужен тёплый турумаги. Новый тёплый плащ. И только у меня Вы найдёте самого лучшего качества по хорошей цене — всего полторы мон, господин. Лучше Вы не найдёте, уверяю Вас.       Самурай тихо смеётся, но кивает согласно. — Я дам тебе два мон, если у тебя найдутся ещё и крепкие сэтта. — Два с половиной мон, и я добавлю вот эти великолепные сандалии, господин, — широко улыбается торговец. — Зачем мне зимой сандалии, почтенный? — шире усмехается мужчина над хитроумием продавца. — Зима пройдёт, а у Вас уже наготове сандалии. Это очень удобно, господин, — но видя, как покупатель качает головой, приходит в уныние и просит жалостливо: — Купите, господин. Торговля из рук вон плохо идёт, товары ещё с весны продать не могу. Семью кормить нечем. — Всё так плохо? — недоумевает воин. — Хуже не было. С тех пор, как князь Чикара перебрался в столицу, местным торговцам один только убыток. Ведь большинство наших товаров поставлялись нашему господину в его замок, его многочисленной челяди и прислужникам. А теперь там только охрана и пара слуг остались. — Даймё… теперь в Киото? — воин настораживается. — А Вы разве не слышали? — оживает торговец. — С год как уехал! Забрал своего молодого и красивого омегу и уехал. Там у князя пост министра, а его прекрасный супруг, говорят, стал приближённым самому императору. Я такое слышал. — Что ты ещё слышал? — голос альфы спокоен, но лучше не видеть его глаз под полями соломенной шляпы. Самурай медленно достаёт монеты под заворожённый взгляд торговца и кладёт на сукно ткани. Тот забирает их немедля, выкладывая и пакуя вещи. — Слышал, что омега тот, молодой супруг князя, вовсе и не хотел за него замуж, — воровато оглядывается торговец, прежде чем продолжить: — Слух был, что родные заставили пойти за нелюбимого. А омега так красив был, что князь не отступал. Да только шила в мешке не утаишь, все прознали: молодой супруг-то другого любил и ждал его, а от самого князя отказывался.       Скрип пальцев на рукояти кинжала настораживает бойкого продавца, заставляя умолкнуть. Он с поклоном кладёт перед самураем котомку с одеждой и обувью, застывая в ожидании. Да только торговая жилка в нём не затихает, наперекор разуму снова свой товар предлагает: — Господин, Вы же небось домой идёте? С дальней дороги, наверное? А гостинцы родным как же? Вот… вот, посмотрите, господин — шёлковый платок, прямиком из Поднебесной империи. Браслет нефритовый, Вы только посмотрите, для Вашего омеги достойный подарок! — нахваливает свой товар продавец.       Мужчина молчит и замирает каменным изваянием. Для него трещание торговца, что глухие перекатывания камешков об стену: он оглох и ослеп, и рассыпавшееся на части сердце тоже камнем крошится у него под ногами. Его нежного омегу заставили… заставили принять чужого альфу, заставили выйти за другого!.. О, небеса! Как принять такое, не лишившись разума?! — А к деткам, как без подарка вернётесь, господин? — торговец, кажется, напрочь лишён чувства самосохранения. — Вы только посмотрите, что у меня для Вас есть — раскрашенный «волчок-кома», или вот — «кэндама» — для ловкости рук Вашего сыночка. Купите, господин, порадуйте своих детей.       Молчание самурая приравнивается к согласию, и бойкий продавец укладывает всё ранее перечисленное в новую котомку, усердно стараясь не замечать почерневшего лица мужчины перед ним. Серебряная монета словно новую жизнь вдыхает в ушлого торговца, и тот, после череды быстрых поклонов, ещё долго смотрит вслед самураю, медленно растворяющемуся в полосе бамбукового леса.

*

      Ночь застала воина перед холмом с воротами тории — некогда крепкими и окрашенными в красный цвет высокими столбами, с перекладиной наверху, сейчас же облупленными и с растрескавшейся корой. За ними тянется каменная ступень вверх, уходя за вершину холма. Там, за холмом, его община… его дом.       Тянет холодом. Земля мёрзнет под ногами и на каменных ступенях склизкий иней. Ветер утихает, оседая на голых ветках деревьев и уступает место ночной тишине. Сегодня Луны совсем не видно, как и звёзд за куцыми серыми облаками. Но самураю не нужно ничего видеть и слышать — внутри него кромешная темнота и пустота.       Он ложится прямо на мёрзлую землю, поверх жухлой холодной листвы, кутаясь в свой прохудившийся турумаги, закрыв лицо соломенной шляпой. К груди он прижимает две котомки, комкая аккуратно уложенные торговцем вещи. Дыхание срывается с губ всё реже и медленнее, каждый раз рисуя в морозном воздухе белёсые клубы пара. Не будь этих узоров в воздухе — точно мертвец лежит. А самурай сам себя мертвецом чувствует: не бьётся в нём более ни одна жила, нет в нём и крохи тепла; всё умерло… теперь всё умерло.       Под пальцами сквозь сукно проскользнула игрушка, а внутри словно клинком полоснули — нет и не будет у него сына, кому он подарит её.       Боги… не дайте проснуться утром.                     Рука мягко скользит по обнажённой коже, тёплой ладонью накрывая сердце. Омега улыбается, чувствуя, как сильно бьётся сердце его альфы, тянется к лицу ближе, губами проводит по линии изогнутой брови, целует самый уголок века, кончиком носа щекочет скулу, розовеет от смущения, когда понимает, что альфа не спит.       Широкая ладонь накрывает тонкую руку у сердца, прижимает сильнее. — Оно перестанет биться в тот день, когда ты разлюбишь меня.       Ресницы омеги трепещут, с губ срывается тихий вздох, когда он всем своим телом жмётся к любимому. — Значит, никогда…

*

      Боги решили по-своему.       Самурай откидывает касу с лица, заплывшим от холода взглядом видя себя закутанным в белый саван — он весь в снегу. Всё вокруг запорошено первым рыхлым снегом, белым, словно цветки сливы по весне.       Саван осыпается, когда альфа медленно приподнимается, ледяными пальцами опираясь на меч. Воздух с трудом проходит сквозь горло, сжимая всё внутри, мужчина делает шаг вперёд, видя, как утопают в снегу его сэтта.       Снегопад набирает силу, закрывая под собой всё вокруг. Кругом ни души, ни зверя, лишь белые крупные хлопья, мягко оседающие на землю. И только хриплое дыхание самурая срывает их полёт у самых губ.       Каменные ступени словно выложены белой мягкой подушкой, и каждый шаг, что должен был налиться свинцом, лёгок, хоть и не быстр. Перед путником белое чистое полотно, где нет ни росчерка, ни чьих-то следов. Снегопад тут же заметает его собственные следы, медленно исчезающие за каждым его шагом, и так получается, что самурай один среди всего этого буйства белого, медленно движется тёмной точкой всё дальше.       Холм остался позади. Под горлом у самурая что-то бьётся, внутри загорается что-то странное — он ступает по родной земле. Далеко на горизонте, на опушке снежного леса, темнеет старым деревом его дом.       Самурай знаючи обходит вокруг селения: сколь бы лет ни прошло, он помнит эти места, как свои пять пальцев. Не стоит сейчас знать всем и каждому, что воин вернулся. А вокруг всё тот же снегопад: кружит, летает и падает, упрямо бьёт по влажной соломе касы, словно призывает поднять глаза. Не нужно… Не стоит видеть самураю пустые глазницы окон своего дома, потухший очаг без дыма, заросшую тропу с мёртвой листвой под снегом. Наверное, поэтому альфа не видит тонкой струйки сизого дыма у самой опушки леса…       Мужчина замирает, как вкопанный. Снова гулко что-то бьётся в груди, а чёрные глаза сужаются непонимающе. Он всё также не поднимает взгляда, ему достаточно того, что он видит под ногами; следы — первые и единственные следы на этом белом снегу. Следы, что ведут к его дому…       Самурай припадает к земле, едва касаясь кончиками пальцев этих неведомых следов. Он охотник с рождения и многое может распознать, даже птичий след, но впервые видит перед собой такое — крохотное, продолговато-округлое, с чуть углубленной пяткой. Что за диковинное существо?! — Стой… где стоишь! — тонкий, высокий голос прорезает слух альфы. И он вскидывает глаза.       Перед ним ребёнок. Маленький альфа в широкополой соломенной шляпе, сером тёплом турумаги, плетённых войлочных гета на крохотных ножках. Это были его следы!       В руках у мальчика самодельный лук из ивовой ветки и стрела, украшенная чёрным вороньим пером. Ребёнок смело и грозно целится прямо в альфу.       Мужчина опускается на колени перед ребёнком, медленно откидывая шляпу с головы. Он смотрит, не отрываясь, в детское личико, и задыхается от одной только мысли, чьи черты он угадывает в нём. Воин сгибается пополам, судорожно выдыхая весь воздух, и потому не видит, как стремительно несётся к нему омега. — Са-ан! — Уён не добегает до них, падая в снег, рыдая и захлёбываясь в слезах и криках. Он сжимает снег в кулаке, пытаясь встать, но снова падает, не чувствуя ног. — Зачем ты шёл к моему дому? — требует ребёнок, глаз не спуская с отца. — Затем, что… — горло дерёт, слова едва слышно срываются с посиневших губ: — Я вернулся домой.

*

      Всё выбелил утренний снег. Но то диво, что следы маленького человека не поглотило, оставив для измученной души воина путь домой. Его очаг жарко натоплен, с окон ласково жмурится фитиль свечи, а на тропинке… следы на первом снегу.