Тревожный синий

Почему-то синий всегда вызывал у меня лёгкое подёргивание века. Я не знаю точных причин. Возможно, дело в синих подъездах. В синих медицинских масках. В синих уведомлениях. Или в синих чернилах. Да, наверное, в синих чернилах. Зачем мы всегда пользуемся синими чернилами? Чем нам не угодили зелёные? Жёлтые? Оранжевые? Красные и чёрные я не предлагаю, они тоже вызывают подёргивание век. Можно же писать всеми цветами радуги, каждому слову дать свой, только ему подходящий оттенок. Почему нет? Здравствуй, моя милая, моя душенька! Во всём виноваты синие чернила. Они действовали мне на нервы. А мои нервы не из стали. Мои нервы – это скорее повреждённые волосы из рекламы шампуней. Они тонкие и ломкие, пушатся и не слушаются. Это, конечно, не оправдание, но объяснение. Могу же я попытаться объяснить тебе, что со мной было? Позволишь ли? Это не имеет значения на расстоянии в две тысячи километров. Ангел мой, я же до безумия люблю получать твои письма. Редкие, как снег у нас, на югах, и такие же недлинные, они вызывали у меня детский восторг. В тот день, когда я получил последнее твоё письмо, я бежал (натурально и без капли преувеличения) домой сквозь, казалось, бесконечные улочки, заваленные, казалось, бесконечным снегом. Я даже думать ни о чём не мог. Мысли разбегались от меня в разные стороны, как раки, высыпанные из мешка. Я был счастлив. Я так ждал твоего письма, и оно наконец пришло. Иногда я жалел о том, что мы решили общаться так, только через настоящие бумажные письма, но не в тот день. Вверх, вверх, вверх! Скорее по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, я спешил на свой скромный чердак. Не раздеваясь, не обращая никакого внимания на стекающую с сапог грязь, я схватил нож (заранее приготовленный к употреблению), одним ловким движением вскрыл конверт и трясущимися от волнения руками долго не мог выудить, а затем развернуть письмо. Развернув, я пробежался по нему глазами, смял и выкинул в дальний угол. Письмо укатилось под шкаф. Я был убит. Я понял это мгновенно по первому же слову твоего письма, но верить не хотелось, поэтому тут же бросился искать его. Я хотел перечесть его ещё раз. Мне был нужен хоть лучик надежды. Может, я что-то не так понял? Может, мне привиделось? Я ведь такой дурень! Всё не может быть так! Я перечитывал письмо снова и снова. Десятки раз, а может быть, сотни. Но всё было так. Ты не приедешь. Ты обещалась совершенно точно приехать летом. Но до лета было ещё целых полгода! Да и, не скрою, я тебе не поверил. Какие обстоятельства могли отсрочить нашу встречу? Как что-то могло помешать нам любить друг друга? Это же нелепица! Каюсь, я грешен! О, я грешнее всех на свете! Сейчас я не понимаю, как мог думать так, но я думал, что ты меня разлюбила. Что я больше просто не нужен тебе. Что именно поэтому ты не приедешь. И ты зачем-то ссылалась на какие-то глупые обстоятельства, вместо того, чтобы прямо сказать:"Прости, милый, я не приеду, ведь больше тебя не люблю"! Я был в отчаянии. Сидел на холодном полу и долго-долго смотрел в одну точку. Тело затекло и болело, но у меня не было сил встать. А перед глазами стояли ужасные строчки, выведенные твоей прекрасной рукой. "Я не смогу приехать" Слова были синими. Все твои письма были написаны одной и той же синей ручкой. Синий, синий, синий, синий, синий. Перед глазами уже не было строчек, они распылились. Остался только цвет. Он заполнял всё моё сознание, бурлил и выплёскивался. Становился то светлее, то темнее, и в такт этим изменениям сбивалось дыхание. Светлее - вдох, темнее - выдох. Виски тяжело стучали. Мне было очень и очень страшно. Ладони вспотели. Сомнения и тревоги сгрызали меня изнутри, как мыши прогрызают лапы слону, как чесоточные зудни прорывают ходы под кожей. Я чувствовал себя гусеницей, на которую наступили. Мои страхи, тревоги, сомнения окружили меня со всех сторон и наступали стеной, в которой не было ни одной щёлочки, стеной, через которую ни один луч света не мог пробиться ко мне. Я тонул в них, тонул в синеве. Ещё один выдох, синий стал совсем тёмным, практически серым. И тут меня осенило. О, Марго! Как страшно мне сейчас писать это! Но всё это позади, слышишь? Ничего этого уже нет. Синий перед глазами превратился в бушующую серую реку. Превратился в цель. И даже силы вернулись ко мне. Я встал, взял лист бумаги и написал быстро и спокойно:"Не надо, не приезжай". Свернул лист, взял деньги, вышел из комнаты и, проверив, закрыл ли я дверь, отправился на почту. На душе у меня был мир. Никакой бушующей реки перед глазами, никакого биения сердца. Одно только знание – да, так надо, так будет правильно. Я отправил тебе то письмо и пошёл к реке. Шёл и ни о чём не думал. Не помню, какими улицами шёл и как долго, но я добрался до неё. Кажется, это был конец набережной. Людей не было. Дул холодный беспощадный ветер, от которого слезились глаза. Река была заточена в гранит, из которого рвалась со всей своей природной мощью. Она была точно такая, какой я её себе представлял. Я хотел подойти ближе, чтобы взглянуть вниз, но, только я сделал шаг, как почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. Я поскользнулся. Упал на спину и больно треснулся затылком. Видимо, этот удар хорошенько прочистил мне мозги, потому что я внезапно упёрся взглядом в небо. Оно было таким чистым. Таким голубым-голубым. Бесконечно глубокое, бесконечно прекрасное. Тут я понял, что твои синие чернила вовсе и не синие. Они голубые. Голубые, как это небо, а не серые, как эта река. Улыбка сама расползлась на моём лице. Я полежал так ещё немного, любуясь, а потом встал и пошёл домой. Всё бы хорошо, но в тот же день меня сразила какая-то горячка. Я провалялся три недели с высокой температурой. Дрожа от озноба, плотнее кутался в одеяло и пил тёплый чай с лимоном (спасибо моей домоуправительнице). Я не мог написать тебе раньше. В этом письме я хотел бы извиниться за то безумное письмо. Ты, должно быть, жутко испереживалась, когда получила его. Прости меня. Сейчас у меня всё хорошо. Пишу новые картины, Муза не покидает меня ни на минуту. Как ты там? Приезжай следующим летом, обязательно приезжай. Но даже если не получится, я знаю, что никакое время, никакие обстоятельства не изменят нашей любви, мой Ангел, моя Марго. Всегда твой, М.