скрипач.

всегда скрипка была словно продолжение его руки. где бы он ни был — дома, на учёбе, в гостях у знакомых его родителей — всегда рядом оказывалась скрипка и желающие послушать её тянучую песню. смычок легко лёг в его ладонь почти сразу, сама скрипка удобно расположилась на плече после второй попытки, а мелодия — самая простая и незаурядная — родилась после пятой. он плохо знал ноты и в игре спасала память. ему достаточно было со всей своей детской природной сосредоточенностью прослушать композицию несколько раз и она, почти без ошибок, тут же рождалась в его руках. в его семье не было музыкантов, но были артисты — отец и бабушка — которые сразу вцепились своей взрослой хваткой в маленького мальчика и утащили туда, откуда выбраться порой очень тяжело — в свою взрослую жизнь. — альберто, фальш, — отец не отрывается от газеты. его пальцы крепко сомкнулись на бутылке воды, как руки охотника на шее у пойманной добычи. он делает ею плавное движение и юноша, проморгавшись, начинает играть всё с самого начала. альберто инганнаморте — кареглазый кудрявый юноша, живущий вместе с отцом в городе Болонья. его участь — заниматься до сбитых пальцев, заучивать произведения так, чтобы при резком подъёме ночью ни что не помешало ему сыграть одну из них. отец твердит это всё время — на завтраке, во время уроков, проходящих на дому, на прогулке, когда альберто не удаётся хорошо спрятаться. эти нотации юноше, кажется, снятся — в ночи из его губ вылетают тихие упрёки, схожие по звуку со свистом ветра в витражах окон. вечерами, бывает, в доме собираются «люди высшего сорта», с которыми отец знакомится в театре или на таких же вечерах. тогда альберто надевает свой лучший тёмно-сиреневый смокинг и туфли на каблуках, которые предварительно до блеска начищает служанка — так они называют своих многочисленных домработниц; берёт из кабинета отца дорогую скрипку, которую тот привёз из Брешии; становится посреди зала и играет — долго, мучительно долго, так, что его руки и ноги дрожат от усталости, во рту сохнет, а перед глазами всё расплывается. и потом он не видит ни восхищенных глаз, ни протянутых для рукопожатия крепких мужских ладоней без белых перчаток, не слышит даже громкие похвалы отца, которыми тот столь редко награждает альберто. он просто плывёт — в самом деле плывёт по воздуху — добирается до своей комнаты и валится на кровать. уставший, вымотанный, отдавший всего себя он точно знает, что завтра отец устроит ему выходной за хорошую игру — за то, что не опозорил; что показал, каким подобает быть сыну. — прекрати эту возню, — он наконец отвлекается от статьи и оставляет в стороне бутылку, — ты только мучаешь меня и её, — взгляд его строгих чёрных глаз устремляется на скрипку в юношеских подрагивающих руках. отец встаёт на ноги, поправляет задравшиеся на икрах штаны и подзывает альберто к себе. тот со страхом ставит инструмент на стул и спешно ширкает ногами по лакированным полам, его мокрые красные на пальцах руки покалывают и он сжимает край одежды, желая перекрыть неприятные ощущения. — так тебе не поступить в университет, — мужчина возвышается на ним — выше на голову и шире в плечах, такой устрашающий и чужой. — я очень устал, отец, — голос у юноши хриплый, ведь говорит он мало. ему незачем — всё за него говорит скрипка. — музыканты не устают, — грубо отрезает он и, не дав альберто сказать ничего не ответ, отправляет того в сад. «проветрись, — говорит он, — посиди в тени кустов — это будет хорошим отдыхом для тебя.» и теперь, сидя в тени азалии, слушая шелест её зелёной листвы и почти отцвётших соцветий, он даже не мог думать. на лбу его выступила испарина, щеки разрумянились, ноги вытянулись на траве — он отдыхал. в ушах всё ещё стоял порядком надоевший шум, так он называл музыку сейчас, и не давал услышать пение птиц, что уселись на веточках орешника в глубине сада. чтобы услышать их пришлось встать и пройти дальше по тропинке, вымощенной белым полированным камнем, устроиться недалеко от дерева, чтобы не спугнуть пернатых певцов и вдохнуть поглубже, пробивая уши. где-то у сарая садовник точил свои ножницы, но привыкших к такому шуму птиц это не смущает и они наперебой чирикают, скача с ветки на ветку, а иногда даже спрыгивая на дорожку, крутят головками и забавно шевелят хвостами вверх-вниз. альберто блаженно улыбается, увлечённый тишиной, и сейчас ему кажется, что мир оканчивается здесь — в родном саду, где вкусно пахнет цветами и фруктами, где столь знакомые звуки только успокаивают и где нет любопытных ушей и скрипки. мысль о побеге и обретении долгожданной свободы вновь резко проникает в голову изниоткуда — впервые она появилась ещё в далёком детстве, когда мать, не выдержавшая холодного отношения отца и вечного отсутствия ребёнка дома, ушла. маленькому альберто сказали правду сразу, на прямую, будто не умели обращаться с детьми или не хотели уметь — мальчишка долго плакал и после этого месяц не касался музыки, пока отцу не надоели эти сцены и он не поговорил с сыном. альберто помнит эту беседу так отчётливо, будто с ним провели её только сейчас, пару минут назад, и это не даёт ему уйти, не даёт всё бросить. те слова держат его здесь, словно якорь корабль, словно цепь пса у будки. — альберто, — юная служанка лет двадцати пяти склоняется перед юношей и, желая обратить на себя внимание, машет миниатюрной ручкой, — скоро обед, идите в дом, — её писклявый голос подходит под нежное маленькое лицо и огромные глаза, которыми она хлопает, словно кукла. альберто кивает и выдавливает улыбку, уходит в дом и тотчас же разочарованно глядит на накрытый для одной персоны стол. скоро важное выступление и мысль о нём встаёт комом в горле, не давая еде протолкнуться внутрь. юноша царапает тарелку вилкой, вливает в себя два стакана воды и, ухватив с собой круассан, уходит в комнату. — Господи, — шепчет он, сжав руки в замочек и взглянув вверх, будто молящийся ребёнок, — не дай мне упасть в грязь лицом. упаси от неудачи, — касается губами белеющих от давления пальцев и опускает их, встаёт с паласа у уходящего в пол окна и садится на кровать, жёсткий матрац которой зловеще поскрипывает в тиши большой, почти пустой комнаты. справа от окна заваленный бумагами, нотными тетрадями и книгами стол, вырезанный из дерева тёмного дуба, ножки которого витьевато оплетены окрашенной в светлый цвет лозой; чуть дальше грузный шкаф, на одной из дверц которого круглое, кое-где потёртое зеркало; слева прикроватная тумба со светильником, абажур которого сделан из нежно-кремового цвета ткани, подстать шторам. альберто свою комнату не любит, потому что ничего здесь он не выбирал. даже постельное бельё для него выбирает бабушка — сварливая, грубая от возраста женщина, смотрящая с высока на всех, кто не укладывается в её понятие «нормы». она была артисткой в том же театре, где играет теперь её сын, и потому вечно просит его провести её закулисы, утешая себя надеждой, что её вспомнят и возьмут назад. она тоже будет на выступлении — сядет в первом ряду, будет испепелять взглядом несчастного внука, пока тот не оступится, чтобы звонко цокнуть языком и уйти — так она воспитывает характер. на утро весь дом будто сходит с ума — все чем-то громыхают, кричат и бегают. альберто просыпается рано, долго лежит в кровати, а после щекотки лучей, пробивающихся в щель между шторами, встаёт. его начинает мучить беспокойство о завтрашнем дне, внутри грудной клетки сворачивается тревожный комок. — о, вы уже встали! — радостно говорит элли, единственная, кто мил альберто в этом доме, — завтрак скоро будет готов. — спасибо, — с хрипотцой проговаривает юноша и кивает ей. он любуется на её вьющуюся мокрую чёлку, на золотистую косу, на серо-голубые глаза, обрамлённые светлыми редкими ресницами и удивляется простоте её красоты. элли в их доме недавно, но уже успела обратить внимание альберто на себя — её звонкий смех с кухни легко узнать; торопливый топот её маленьких ножек просто отличить от шага других; копну её позолоченных волос свободно различить среди зелёной травы кустарников. ему страшно за неё, ведь отец любит молоденьких. — соберись, — шоколадные глаза альберто глядят на него самого из зеркала, — ты всё знаешь. ты всё сможешь. он тщетно пытается успокоить себя, треплет и вытягивает рукава, кусает губы, по нескольку раз перевязывает галстук, а после голос отца раздаётся откуда-то снизу, оповещая, что пора ехать. в затылок бьёт паника, дыхание спирает, пока машина медленно едет в здание, где соберётся огромная куча людей и музыкантов — послушать его и нескольких других юных талантов. — ты выступаешь третьим, будет время ещё раз прорепетировать, — отец тоже волнуется, хотя всеми силами желает это не показывать, делая голос грубее и тише, что не скрывает дрожь, но уменьшает её. альберто кивает, хотя плохо слышит, что ему говорят. машина делает последний поворот, едет вперёд несколько метров и останавливается. альберто чувствует, как холодеют его ноги и как в нос ударяет запах металла. — если сейчас же не прекратишь так нервничать, я не знаю, что сделаю с тобой, — отец вынимает из нагрудного кармана платок и швыряет в сторону юноши — тот сразу же прижимает ткань к носу и опускает голову, топчется на месте, пока водитель достаёт футляр и несёт его внутрь здания. у входа стоят две статуи нимф, держащие в руках флейты, а над дверью лавровая ветвь, высеченная из камня. внутри всё блестит золотом и багрянцем, люди движутся медленно и изящно, стучат о дорогой пол каблуки дам и их кавалеров, носятся из стороны в сторону работники. альберто с восхищением осматривается, пока поднимается на третий этаж, в специально отведённую для подготовки комнату. — я позову тебя, как только второй мальчик выйдет на сцену, а пока готовься, — отец кладёт руку ему на плечо, немного сжимает ткань пиджака и уходит, вероятно, помочь бабушке сесть на нужное место. альберто играет в гляделки со скрипкой — та никак не желает ложиться на его плечо. он ходит из стороны в сторону, дышит себе на похолодевшие от страха ладони и почти ломает смычок, кинув его куда-то сторону после очередного промаха мимо струн. в дверь стучат и альберто понимает, что у него ничего не получится. он идёт к сцене на ватных ногах, становится у занавеса, крепко сжимая в руках скрипку, и не слышит ни единого наставления отца, которыми тот тщетно пытается вывести из ступора сына. он выходит на сцену, чувствует бурлящий в крови адреналин, и начинает играть. здесь не дом. судьи не друзья отца. здесь — грозные старые мужчины, смотрящие из-под густых седых бровей с разочарованием даже на самых талантливых музыкантов. в первом ряду бабушка, которая вряд-ли вообще вслушивается в игру юноши. сбоку стоит отец — он дёргает ногой и сверлит взглядом, запоминает каждый неровный выдох, чтобы после сказать об этом. альберто играет чисто, так чисто, как не играл никогда — скрипка поёт у него в руках струёй ручья, нежностью ветра. щеки его краснеют, его дёргает из стороны в сторону, а смычок так и норовит выскользнуть из его мокрых пальцев. люди в зале с тихим восхищением слушают его творение, что больно ранит их в самые глубины души. альберто ненадолго позволяет себе подумать, что играет лучше всех остальных и что судьям больше не обязательно слушать следующих. думает и плачет, а слёзы катятся по налившимся кровью щекам и оставляют тёмные дорожки, очерчивают острый подбородок и падают на пол. ещё немного до конца и пальцы, натёртые до мазолей, скользят по струнам с большей силой, пока не соскальзывают, оповещая об окончании композиции. альберто рвано выдыхает, пока зал разрывается бурными аплодисментами. он кланяется, бежит к отцу, а тот наконец-то дарит ему улыбку — такую забытую, долгожданную, такую дорогую. — ты молодец, — хвалит, треплет по волосам своей большой тёплой рукой, а другой забирает скрипку из рук альберто, — горжусь тобой. за эти слова альберто готов был прыгнуть со скалы в море, готов был долететь до солнца. за эти слова альберто готов был играть снова и снова. судьи говорят его отцу то, чего альберто и ожидал — хвалят талант, пророчат будущее великого музыканта, наставляют усерднее заниматься. отец кивает, соглашается со всем и надеется, что эти мужчины помогут альберто поступить. альберто, немного отпыхнувший от выступления, держит руки в миске с холодной водой. дома ему дают вино — он выпивает пару бокалов и идёт в сад. — альберто, — тоненький голосок доносится из двери в кухню. юноша подходит ближе и видит перед собой элли — та в нежном платье и чепчике, стоит на последней ступеньке и переминается с ножки на ножку, заламывая пальцы на руках. — хочу поздравить вас, я не сомневалась в том, что вы будете лучшим. инганнаморте одаривает её ласковой улыбкой и подходит ближе — глаза у него стеклянные из-за алкоголя и перенесённого стресса, волосы встрёпаны, а галстук почти спал с шеи. элли тянет руки к его воротнику и снимает тёмную ткань, крутит в руках и боится глянуть в глаза альберто, что с трепетом изучает её. — ты так прекрасна, — шепчет он, — будто солнцем поцелована. так о нём говорила мама и теперь он, проговаривая эти слова, словно отрывает от своей души кусок и кладёт в руки девы напротив. элли прыскает от неловкого смеха и счастливо глядит на него — её пухлые губы расплываются в улыбке. альберто склоняется к её лицу и касается своими искусанными губами её девственных губ. он обвивает её тело руками, как змей, сжимает крепко, сминает губы, пока элли лишь тихо мычит в поцелуй, боясь приоткрыть глаза. — я скоро уйду, — шепчет он ей на ухо, — пусть это будет напоминанием обо мне. он отпускает её. девушка сжимает в руках несчастный кусок ткани и прикусывает губу, хмурится, раздумывает, имеет ли он в виду галстук или поцелуй. альберто уходит, словно герой романа, не оборачивается на девушку, шепчущую что-то ему в спину. он не молится и засыпает почти сразу. *** рассвет гладит его волосы и загорелую кожу. шум морских волн сглаживает переживания на сердце. альберто, зарывшись ногами в песок, счастливо встречает новую жизнь. рядом с его рукой деревянные палированные обломки, рюкзак и шаль матери. он смотрит вперёд, на окрашенное розовым небо, на исчезающие звёзды и широко улыбается, потому что теперь, потеряв всё, он стал свободным, а став свободным — обрёл счастье.