Änigma

      — Я помню тебя.              Тебя ли? Нет. Не твое тело, не твой голос. Я помню твою энергию. То, из чего ты соткан. То, о чем ты и сам не знаешь. Но я вижу. Вижу и помню. И после того, как «помню» срывается с моих губ, ум предательски краснеет и закатывает глаза до самого Сириуса.       Как ты можешь помнить, не зная? Что ты помнишь?       Нити, переплетения, структуры. Поглаживания тонких канатов мироздания и разноцветных течений пространства. Помню, что это твои цвета, твои линии. Помню их вкус, пропускаю на вдохе тихое «родной» через клапаны моей души.              Я помню тебя, даже если ты себя забыл. Я не видела тебя, не знаю ничего о себе. Разве что…                     — Откуда я знаю тебя?                     Не вижу тебя, но слышу, как смеешься надо мной. Глупая девочка, вы давно знакомы. Мир толкнул вас – белоснежные рубашки и «где-наша-аудитория» взгляд – в старенький читальный зал большого университета. Вас вывели на единую площадку, где однажды ваши плоскости должны были соприкоснуться. И пересечься у изголовья дивана в маленькой комнате цвета медового солнца. Где ты пробегаешь пальцами по его коже, жадно глотаешь воздух из опухших губ, кусаешь, плачешь. Где ты впервые слышишь свои стоны и разделяешь его касания, его нежность. Где есть только вы, где вы в тантре, в игре теней на стенах и свечей на коричневом столике. Где весь мир сжимается до рваных вдохов и выдохов. И всего этого ещё нет. Ваш февраль ещё не наступил, и нет никаких «вас».              Есть только «я помню тебя». И это тонкий, но прочный канат, натянутый между «откуда я знаю тебя?» и «я видела тебя там, со мной». И в моем «помню» столько забытого, раздробленного, измельченного до песчинок памяти и развеянного в очередной жизни, в очередном сне души, которая выбрала не помнить. И в этом бесконечном забвении, слепом следовании за призраками прошлого и фантомами будущего              я помню тебя.              И не помню ничего больше. Наша память не знает правды и точности. Она играет фактами, преломляет свет через призмы многомерности и, подобно огромному проектору, выдает на поверхности сознания то, что нужно помнить. И мы помним, не зная ничего. И мы знаем, не помня ничего. Пока колесо Сансары не заглохнет, надломив веретено с тонкой нитью жизни. Или чуть раньше, пока мы ещё гоняем ветер существования через тело, проталкивая этот ураган на каждом вдохе и выдохе. Вдыхать суть, выдыхать смыслы.              Вдох. Выдох. Я помню тебя.                    — Что ты помнишь?       Ничего. Это точка ноль в системе координат. Я помню то, что не могу назвать, будто это не происходило со мной. Я смотрю на тебя и вижу тонкие сечения, яркие переплетения, твою изнанку и твою вечность. То, что не отобразит ни один рентген – но я вижу. Вижу, пока могу чувствовать. Вся наша жизнь о чувствах, под которые невозможно подобрать слова.              — Я помню, что мы знакомы сотни лет. Кажется, мы были очень близки. Все это время.              И слова утекают сквозь пальцы, и нет таких букв, чтобы составить слова нового времени. Новые слова для новых смыслов. И только рваные пульсации прорезают синеву вен под бледной кожей, тарабанят в такт нашим многомерным чувствам. Чувства – константа, самость, первичное знание. Я чувствую, значит, я есть. Значит, я помню. И помню я только то, что чувствовала.                     Что ты заставил меня почувствовать, раз я помню тебя?                     Моя Энигма, чувствам мало кто верит – все хотят знать. И ты, дитя безграничной вселенной, только чувствуешь, но ещё ничего не знаешь. Тебя ещё не было там, в темноте собственного Я, где твой любимый человек снова и снова погибает на войне. И ты снова падаешь на колени и кричишь, как израненное животное, но никто и ничто не способно унять твою боль. Маленькая Энигма, знаешь ли ты, что смерть не исцеляет? Она лишь дает тебе передышку, позволяет зализать глубокие раны и снова ворваться в бой, под другим именем и в другом теле.              Смерть ещё не знает, что ты выбрала не бороться. И тебе об этом еще ничего не известно.              Пока что ты просто помнишь, не зная ничего. Наступит день, когда твои сны окажутся маленькими детальками огромного пазла под названием «прошлая жизнь».                     — И это все? Ты помнишь, что мы были знакомы?              Закусываю нижнюю губу, зная, что ни одно сообщение не выдаст мои смущенные жесты. Нога под второй ногой, руки аккуратно блокируют телефон и отодвигают на край дивана. Хотелось бы, чтобы он стал краем пропасти, верно? Ты не любишь врать, но сделаешь это. И ты говоришь:              — Да, мы были близки. Кажется, знали друг друга очень долго.                    «Потому что я любила тебя».                     Пальцы дрожат над экраном, но ты не решаешься признаться в этом. Даже самой себе. Боже. Струны внутри натягиваются, трещат. Сколько электричества выработают эти провода внутри тебя от одного единственного «люблю»?              «Мне кажется, что любила», – лелеешь свое напряжение, сглаживаешь острые углы осознания.              И все же ты врешь.                     «Все ещё люблю».                     И это осознание стуком отдается в висках, застревает комом в горле. Ты не скажешь ему это, слишком рано. Ты чувствуешь это, ты живешь этим, ты качаешь эту истину по своим венам, питаешь ею кровь. Есть только «я помню» и болезненный укол куда-то в центр груди. Что ты ничего не помнишь и ничего не знаешь, что перед глазами мутная пелена. Что ты забыла что-то очень важное, что весь мир защищает тебя от этого знания. И ты не вспомнишь, пока не будешь полностью готова. Думаешь, на кону бесконечность?              Милая, твоя бесконечность продлится несколько месяцев.              От «я знаю тебя» до «это точно ты» осталось несколько месяцев. Винтики огромной машины в(о)споминания закрутились, и ты уже не сможешь забыть. Но в этот по-июльски теплый сентябрь ты только чувствуешь и знаешь, не помня ни-че-го.              И странствуя между безграничными нитями духовности, тебе все ещё не за что ухватиться. Ты не знаешь, но чувствуешь, что это кривое зеркало реальности скоро разлетится на мелкие кусочки, и за многочисленными играми ума ты увидишь свою суть. Она проведет тебя туда, откуда ещё сто лет назад ты мечтала убежать навсегда. И ты пряталась, забывалась, растворялась, чтобы снова оказаться здесь. Вернуться за тем, что принадлежит тебе. За тем, кто был дорог тебе.              Ты решила вспомнить себя. И открыться большой любви через большую боль. Встретиться с тем, что разрывало девичью грудь в клочья. Замереть и смотреть. Раскрываться боли и видеть в каждой ее грани любовь. И ты все ещё не знаешь, но чувствуешь, что канаты беспамятства треснут совсем скоро, ведь путь от чувствования до знания требует лишь несколько шагов.                     А пока ты все ещё в честном «я помню тебя». И все ещё врешь, что не любишь его.                     Маленькая Энигма, знаешь ли ты, что вспомнить кого-то ты сможешь, только если сперва вспомнишь себя? Только если наберешься смелости распутать нити реальности и за очередным гордиевым узлом настоящего увидеть свое прошлое. Одно из.              Лишь одну из прожитых жизней. Одну из сотен, тысяч только на нашей планете. Знаешь ли ты, сколько планет ты повидала, сколько созвездий стали твоим временным домом? Сколько звезд приютили тебя, прежде чем ты добралась до пункта «Земля»?              Миллион вопросов и ноль ответов. И ни один ученый не ответит на твои «скажи мне», которыми кровоточит твоя душа. Это твоя Änigma, твоя загадка. И все ответы хранятся в маленькой шкатулке твоей сути. В творящей и бесконечной тьме. Одна шкатулка, сотни ключей. Где ты отыщешь очередной ключик, кто передаст тебе его? Стой, помолчи, давай о другом:                     Где начинался твой большой путь к своему истинному Я?                     Первый ключик ждал меня в стенах старенького университета. Исторический факультет, утренний латте, бесконечные лекции о цифрах и людях. И ответы на мое «кто я?» звучали где-то между звонками на пары, первыми порывами весеннего ветра в аудиториях, сдержанными смешками одногруппников, заминках лекторов.              Истина всегда звучала в тишине, ты не могла отыскать ее в словах. Иногда подсказки вспыхивали в пространстве тусклым сиянием, и ты едва успевала открыть рот – все тут же исчезало. Пока однажды ты сама не превратилась в самую большую подсказку, в самое яркое сияние:              То, чем ты горела. То, о чем так много читала. То, о чем писала научные работы.              «Культурно-критические детерминистские антропологии, которые превозносили предпочтение немцев перед человечностью и мифологической судьбой, были логически чужды чисто научному знанию и интеллектуальному мышлению, точнее говоря, культурные критики объявили рациональность своим врагом. Для них объективность – это ложь, пристрастие – это искренность и данное Богом отношение; наука – это блестящая, но непоследовательная и слепая риторика».*                     «Ценность человека, измеряемая исключительно его пользой для общества, важная для более поздних национал-социалистических теорий, была переплетена с расовой идеологией и возникла еще в эпоху Вильгельма, но получила большее одобрение к последним годам существования Веймарской республики. Детерминистские антропологии, восхвалявшие определение судьбы и превосходство германской расы, означали уничтожение человеческого воспитания, ориентированного на ценность личности. Тем более, что «судьба» определяла принадлежность к высшей или низшей расе».*                     То, зачем ты поступила сюда.              — Я пришла сюда, потому что мне не с кем было обсудить эти темы. Считаю это своей самой большой шуткой в этой жизни.       — То есть, ты поступила сюда, чтобы... просто поговорить об этом?       — Ага. Если ко всему относиться как к шутке – жизнь начинает удивлять. Зачем усложнять?                     И жизнь удивила.              Здесь, на полях грандиозных битв, ты откопала первые ключи, следуя по тропам аншлюса, кровавых заговоров, военных переворотов.              Здесь ты падала в объятия Mutterscprache, зная лишь пару десятков слов, пока губы интуитивно смаковали суженное ö и сладковатое ä. Здесь обкладывалась словарями, чтобы перевести запретную библию запретного королевства тьмы.              «Это язык моей души», – отшучивалась ты, жадно распихивая по уголкам памяти все больше и больше слов. Пока в той же библии не отыскала два, самых излюбленных:                     Erinnerungen              Weltanschauung                     Твоя самая большая страсть. Или, точнее, Leidenschaft. Единственное, что держало тебя в стенах этого покинутого богом места. Десятки книг и статей, сотни ä вперемешку с ö, пока писала свои работы. Одержимая. Besessen. Возможно ли так сильно болеть чем-то далеким и непонятным? Чем-то, что совершенно не знаешь, но продолжаешь любить просто так?              Как может чужое и ненавистное большинству быть настолько родным?              «Я здесь только ради изощренности науки и тонкостей грубого языка», – убаюкивала собственную бдительность, даже не догадываясь, что                     все эти годы, за большими партами, ты снова и снова встречала учебное утро с тем, кого ты оплакивала сотню лет назад, кого так желала вернуть ценой собственной жизни. И с тем, кто лишил вас будущего в далеком 1943.                     Знала ли ты, что тот, кого ты так обожала, и тот, кого ты так ненавидела, коротали с тобой пары в душных аудиториях? Могла ли представить, что спустя считанные месяцы-годы вспомнишь ваши роли, когда война снова придет за вами, спустя почти сотню лет? Знала ли ты, что война обрекла тебя на липкий, влажный, непробудный сон почти сто лет назад, чтобы пробудить тебя с очередным грохотом снарядов в новом веке, под новым именем, в новой стране?              Помнила ли?