держи мою руку

Часто кажется, что смерть - решение всех проблем. Больной головы, недосыпа, стресса, мозолистых рук и кривых зубов. Просто опустил веки и погрузился в неизведанное - темное, пустое, душное, но такое умиротворенное. В мгновение глаза замкнули необъятным грузом, мгновение - и закупорились на целую вечность. Настолько манящая пропасть не обладает способностью не влечь в свои объятия, широкие и холодные, слишком доступные каждой тонкой ниточке заблудшей души. Интересно, смерть холоднее ветра? Он цепляется за волоски на руках, закрадывается под клетки кожи и покрывает россыпью мурашек, набирая обороты новой силы и вступая в противодействие – со спокойствием, людьми, целым миром. Ветер никогда не станет холоднее вечного покоя, но умеет морозить, от внешней оболочки до продрогшей поверхности сердца. Умеет забираться в самую узкую щелку и нарушать равновесие, выводить из строя и заставлять каменеть. Достаточно секунды до того, как оборвется высохший цветок, завоют обшарпанные стены старого тоннеля или в воздухе завьется вырванный из тетрадки листок с невнятно выцарапанным бредом, то ли подобием на поэзию, то ли истошным криком. Джисон забыл закрыть окно в комнате, или же не сделал этой мелочи намеренно, ведь ни единой сущности нет дела до пожелтевших стен обеднелой студии пятиэтажки. До жалкой квартирки, что скоро опустеет. Никому нет дела до буйного ветра, огрызков бумаги и коллекции сухих васильков, подобно блеску доверчивых глаз, гибнущих без воды и солнца еще с лета. Сейчас Джисону все равно на то, что никому нет дела. Так долго стремиться к заполняющей грудную клетку пустоте и равнодушию к каждому чужому писку, а после задумываться о стороннем мнении? Бред и безнадега. Сейчас нет дела до голосов, поисков, вывесок и мокрого асфальта. Нет дела до любого кусочка жизни и дышащих в ее круговороте, с усилием бьющихся сердец. Потому что никому нет дела до Джисона Эта пустота окрыляет - стоишь и не чувствуешь конечностей, только отдается порыву воздуха и почти взлетаешь, закрываешь глаза и представляешь. Не проблески светлых мечтаний, а мертвое спокойствие, плен греховного желания, пропасть горящей ночи и праздность вьющихся червями мыслей. В этой пучине достаточно вдоха - и кислород опьяняет, заполняет бронхи и опьяняет застывшую кровь. Джисон двигает пальцами на ногах, - вроде, не онемели, в нервы даже умудряется поступить легкий заряд, - и открывает глаза. Он стоит на крыше высотки минут пять от силы и наконец позволяет вглядеться в открывающийся вид. Резкие повороты машин, сверкающие неоновые вывески, метровые рекламные панели с неизвестными ему лицами. Видно, как столичный мир с ревом мчится вперед, оставаясь на том же месте. Хотя, откуда Джисону знать? Его свидетелем он никогда не был. И на подобное здание не забрался бы, не просчитав и продумав каждую деталь, не проникнув под корку системы. Ну разве это не чудо - оказаться сводящему концы с концами сироте на верхушке городской многоэтажки? Такой шанс упускать точно нельзя. Подошва скребет по жесткой поверхности вперед. Пара секунд и с конца соскочит одна, сразу за ней - вторая. А меньше чем через минуту свободный полет. Крылатый и стремительный, о котором обычный человек и помыслить не смеет, к которому не хватит воли. А кому то он становится доступен - приходит во снах, в навязчивых мыслях, в удушливом танце ручки по листу бумаги, в антиутопии действительности. Кого то наполняет воля к действию, а не бессильные фантазии. Джисон делает последний вдох, глубокий, разочарованный, заполненный покровительством ночной неги и едкого выхлопного дыма улиц. Делает с не присущей до момента освобождения уверенностью, с гордым предвкушением, с остротой развалившейся пустоты и с осмыслением собственной возвышенности. Джисон получает беспредельно гадкое удовольствие и вновь опускает веки, запечатывая звуки выводимого дрожащего выдоха, шелеста ветра, позвякивания мотора и биения сердца. Все сливается а единую симфонию, именуемую в такое скудное и ненавистное слово, как тишина. Уши расслабляются, заостряются на любом шорохе и отголоски, пока не дергаются от... Противный скрип двери раздается буквально в миг после, от чего Джисон дергается, но не только от неожиданности - от вспыхнувшего страха. Ноги слегка подкашиваются и странно сводятся коленями друг к другу, пока глаза стыдливо не вылупляются. - Эй, парень! Ты что здесь забыл? - раздается за затылком. Чудесно, кто то решил оборвать самый лучший момент в жизни Джисона словно бракованную железную струну. Никогда он не встречался с пониманием в свою сторону, так что должно измениться? Это не повод сдавать назад. - Я? Ничего. - он снова впечатывается тупым взглядом в крышу напротив. Она не так далеко, метров пятьсот, если считать на глаз. Сосуды предательски сужаются и горячеют, будто кровь на плите вскипятили. Интересно, он смог бы туда долететь? Джисон слышит шаги, твердые и короткие. Только этого не хватало. - Я тебя не слышу, говори громче, - к удивлению, голос не старый, не хриплый, не звенящий в перепонках и не противный, какие Джисон привык заставать всегда. Он слегка бархатный и вольный, как приятный отзвук старой пластинки. - Слушай, я честно не хочу к тебе лезть, заставлять тебя что то делать или не делать, - незнакомец выдерживает короткую паузу, - Но мне надо закрыть крышу. Джисон оцепенел и сглотнул вязкий ком. Казалось, где то мелькнул яркий отсвет фар. Он знал, что его не хотят спасать - ни единая душа или намек на человечность. Но сейчас стыдно и холодно, до быстрых мурашек по позвоночнику и режущей сухости во рту. - Я... - хватило смелости повернуть голову в бок, - Закрывайте. - Вы останетесь? - вопрос будто в пустоту, во вновь нарастающую тишину и дыры совести. Жизнь напоследок играет в крайне глупую шутку. Джисон теперь становится натуральным трусом, не для смерти, а для теребящего грудную клетку стука. Еще вдох и хватает храбрости развернуться полностью, - к кому то, кто разрушил всю конструкцию, порядок, личную идиллию, и никак не искупляется, - и теперь Джисон видит. - Да. - вырывается из него прежде, чем глаза распознают чужое лицо. Оно отражает и фальшивость нескончаемых вспышек рекламных щитов, и бледный отблеск затаенной в облаках луны, и мелкие искры далеко взывающих звезд. Оно не натянутое и не настойчивое, а спокойное и вместе с этим острое, загадочное и прямолинейное, упрямое и ровное. Но лучше бы Джисон не разглядывал дальше и не натыкался выше. Эти глаза были исключительными. Огромный океан сверкающего омута, то ли небесного, то ли морского, влекущий и затягивающий, глубиной минимум в десятки тысяч километров. Оступишься раз и потонешь глыбой к самому дну, без любой возможности вырваться или хоть слово промолвить. Потеряться в такой пучине - не успеть и глазом моргнуть. А Джисон и не моргает, разучился. Джисон растворяется. Ветер не сбавляет оборотов и подхватывает к суше, встряхивает и пробуждает к холодной дрожи, до легкого озноба. Джисона правда поднимает, только не к поверхности, а переворачиванию мышечных тканей, от чего перекашивает позвоночник и подгибает ноги, зудит в ступнях и нервных окончаниях. Ветер не сильнее смерти, но почти в равной мере жесток. Джисон не успевает сказать, выкрикнуть, издать звук, только губы разомкнуть в предательской поражении, - и оступиться. Перед глазами темнота, глухой звон и северное сияние. Переливается, закатывается за горизонт и добирается до обратной стороны света. Завораживает и подобно волшебной силе умиротворяет, как в самых заветных Джисоновых грезах. Только в сознание прилетает тепло. Не морозный запах смерти или потока ветра, а пронзающая пальцы по накатанной горячесть, искренняя и прожигающая каждую до единой клеточку, будоражащая судорожное биение и позволяющая осмыслить. Жизнь еще не прервана. Джисон распахивает веки и видит крепкое плечо, в своей тонкой ладони - чужую, в своем сбившиеся дыхании пропитанную резким никотином и мятой черную форму. Он по дурацки хлопает ресницами в попытке собрать пазл мыслей в картину. Его спасли? - Блять, не пугай так, - голос над ухом звучит гораздо грубее и резче, но от того не ненавистнее. Джисон мертвой хваткой цепляется за него, за мятую ткань, за руку, весь дрожит и выбираться не собирается, потому что снова посмотрит в глаза. - Ты.. - он только на миллиметр отодвигается, чтобы не стиснуть в зазорной клетке, - К..как ты... Успел? - Джисон ужасно боится поднять взгляд, столкнуться и вновь постыдно провалиться. И не рискует. - Я охранник, - над ухом проскакивает безмятежная усмешка, по температуре тепла пропорциональная телу, и Джисон ощущает ослабление тисков твердых ладоней и напряженности широкой груди, что следом будто выпускает пучок поглащающей пространство энергии, - Реакция хуже быть не может. Сверху доносится короткий выдох, и разбивает в стеклянную крошку - Джисон не хочет сдерживаться. Он опасливо, недоверчивым грызуном направляет взгляд к потенциальной угрозе, словно заполучил самое могучее бесстрашие. Только по венам вновь разворачивается ненасытный испуг, разливается от кончиков ступ и застолбивает затылочную долю головного мозга. Звезды не видны, но что то разгорается напротив. Джисон читает себя героем романа или старого избитого фильма, наподобие Сумерек, где расплавляется все нутро в случайной эпизодической сцене и оседает остатком в закадровой безмятежности. Ресницы совестно подрагивают, как крылья зажатой бабочки, но Джисону теперь не жалок. Кости по ступенчато выравниваются, осторожные морщинки сглаживаются, а биение затормаживается. - Совсем дар речи потерял? - вопрос не нахальный и ни в коем разе не высокомерный, скорее цепляющий за незнакомую ранее тревогу и внимательность, греющую в танце высотных ветров заботу. - Я... - сухие губы сдвигаются и размыкаются хоть в малейшем усилии выполнить их прирожденную функцию, но воздух огребает волну скованной тишины, - Н..не... - Ничего, это нормально, - в чужом лице вспыхивает что то гораздо светлее и грандиознее неги ночного блеска, что то непредвиденное и чарующее, словно для наступления сказки не требовалось крыльев и манящей в объятия тьмы, а только эта улыбка. Невесомая, как полет, сияющая, как газовое отражение луны, добрая, как мелькающие перед детскими глазами любимые персонажи мультиков. Смерть показалась Джисону не самой привлекательной прерогативой. - Ты только не свались после такого. Он хочет отпустить ладонь, а Джисон уже замерзает, уже ежится и гневом распыляется на каждую частичку города. - Н..нет, пожалуйста, - он сжимает руку почти до бордовых следов, но провернет любой маневр, чтобы сохранить, - Д..держи.. мою руку.. Взгляд напротив округлился и сначала будто запротивился, пока не стрельнул пугающим смирением в море покоя. Хватило доли нескольких секунд, чтобы безвылазно погрузиться в пучину и не мечтать об освобождении. Затаить все движения, все стуки и грохоты, переплетения мыслей и снов, раскаты и ветра вселенной. Он прижал Джисона к своему плечу, как никогда бы не прижал родной человек. - Все хорошо. Ты жив. - Я.. - вырывается позорный всхлип, похожий на отчаянный писк, но Джисон закапывает его в пустом пространстве каменных улиц, - Не хочу умирать.. - слезы серной кислотой прожигают щеки, катятся ниже, прямиком до души, - Ни за что не хочу умирать.. - голос срывается, звучит с предательской истерикой и тихим криком. Он так сильно устал. Короткие пальцы стискивают в оковах крепче, мнут черную рубашку без единой попытки на побег. Джисон упивается запахом, заменившимся с кислорода на оттенок ментоловых сигарет в сочетании с мокрой древесиной и порошком для белья. Джисон внюхивается и запоминает, вдруг совсем скоро забудет? Никогда обыденное существование так не пахло, существование с его старыми ментоловым сигаретами и закончившимся неделю назад порошком. Ни у чего и ни у кого нет такого запаха. - Я никогда тебя не отпущу. - выдыхает прямиком в мочку низкий порыв и застревает хвостом преодолевших небо звезд, проплывшего в подсознании северного сияния и прозрачной тенью Ганимеда. - Я Ли Минхо, - отзывается голос пропитанным очарованием и отстраняется, чтобы встретиться с огоньками Джисона. А он запечатывает имя на подкорке, вдруг... Джисон снова открывает глаза. Их ослепляют проблески сумеречного света, пробирающегося в окно сквозь бездыханные стены и мрачную ткань штор. У него по привычке гудит голова, но в этот раз чересчур острой болью, пронизывающей, кажется, не только нейронные связи, но и спускающейся по шее, ключицам, плечам, прямиком до осипшей души. Горло пронзает сухость пустынь с колючими иглами страха. Все из за очередного кошмара, только вот тяжесть в груди давит не со знакомой силой. Точнее, не давит вообще. Джисон зажмуривает что есть силы веки и потирает пальцами, когда почти не начинает задыхаться каплей кислорода в легких. Ветер не холоднее смерти, а кошмары никогда не будут не страшнее вечной темноты. Но Джисона не пугает ни одно, ни другое. Его пугает лишь одно - он не помнит имени.