Никто не скажет тебе правду

Боль постепенно унимается. Венец из раскаленных игл больше не давит виски.       Никакое знание не стоит того, сколько он потерял. Никакая правда не покроет ощущение безвозвратной утраты. Тоска в груди тянет сильнее, когда сердце в надежде начинает биться быстрее — демоница обещала показать, где ответы на его вопросы, но добыть их необходимо самому. Она направит. А дальше все только в его руках.       Данте хочет отказаться. Однажды он уже получил правду, за которую он платит до сих пор. Знание, разрушившее его жизнь во второй раз, и впервые — разрушившее его самого.       «Не думаю, что у меня есть на это время,» — тянет он, перекатывая в пальцах патрон. .45 ACP не выглядит внушительно, но спасибо золотым рукам Нелл, они пробивают самую толстую каменную шкуру. И если демоница продолжит тянуть, он продемонстрирует прямо на ней, что они делают с обычным мягким телом.       «М? — демоница упирает руку в бок, перенося вес с одной ноги на другую. — А я думала, тебя интересует судьба твоего брата». Окаменевший позвоночник перестал передавать импульсы от конечностей. Шея больше не ноет, тугой ком боли между лопаток растворился. Левая рука свисает, не подчиняясь приказам. Где-то в груди шелест, как будто мышь роется в осенних листьях, но постоянный шум не может разбавить пустоту.       Каменные ступени одна за другой ведут его все ниже и ниже, гул шагов от покатых сводов отражается так, что стоит в ушах эхом биения собственного сердца. Но даже он не пробивается сквозь плотный шум мыслей — почему он поверил ей, почему он идет сюда, почему ответ должен быть здесь, почему, почему, почему… Ни один вопрос Данте не доводит до конца, опасаясь потерять среди всего этого грая тот единственный, настоящий. Не покидающий его ни во снах, ни наяву, ни в пьяных грезах, ни в боевом раже.       Никогда.       Данте прорывается сквозь орды демонов шаг а шагом, но даже кипящая от адреналина кровь, все еще вязкая от поразившей сердце раны, от отравляющего сердце яда, не позволяет отдаться боевому танцу с головой, то и дело срываясь на полушаге к желанной пустоте в голове.       Рассеченная ладонь не прекращает ныть. Ему мерещится кровь, но рана эта давно зажила, оставив след только в памяти. Можно провести ее вновь, можно вырезать сотню-другую полос, пустить кровь и постоянным давлением стали не дать порезу закрыться, но это грязная игра на воспоминаниях, которые никогда не вернутся. Пальцы замерли, острая боль ломает их при попытке выпустить Ямато. Мы больше не расстанемся. Я никогда не хотел расставаться, мне не нужна другая. Никто не нужен, как и я — им.       Тяжелая каменная дверь с легкостью поддается сильным рукам Данте. Мраморный пол, молочный свет из окон и высочайшие своды колонн, сливающиеся в неф. Это место кажется таким знакомым. Здесь он будто встречал когда-то нечто, с кем пришлось сразиться, нечто древнее, могущественное.       Нутро стягивает тошнотворной болью. Данте хотел знать правду, и убеждал себя, что будет готов к ней, какой бы она ни оказалась. Думал о смерти, мечтал о чуде, лелеял последние воспоминания, в то время твердо уверенный, что это единственное, что у него осталось от брата, помимо разбитого сердца и призрачного шрама на ладони. Но когда пришло время, он оказался не готов принять истину, вместо первого шага закрывая глаза.       Это не мог быть он. Эта безжизненная гипсовая фигура, застывшая среди обломков трона, с прахом былого Повелителя у ног, не могла быть его братом.       Как живой. Вот, только присел на обломок, растекся устало после долгого боя, и Ямато как трость в его руке. Расслабленные пальцы готовы вот-вот соскользнуть с цубы, он вот-вот откроет глаза, чтобы посмотреть не названного гостя.       Но не живой. Закованная в плотный жилет грудь не вздымается от дыхания, полуприкрытые веки не дрожат боле, глаза не дарят презрительных, разочарованных, но все еще втайне любящих взглядов. Усталость накрыла тяжелым саваном, придавила могильной плитой. Даже если это проклятие, я больше не способен сражаться.       Данте кладет ладонь на его щеку. Холодная. Гипсовая — сухая, чуть шершавая. Уже не идеальная, словно потертая временем, с едва заметными трещинами и посеревшими от сырости пятнами, словно века стоит он здесь, в одиночестве огромной пустой залы, забытый, покинутый, и только ветра из разбитых витражей ласкали его, и капли с потекшей крыши касались его слезами. Дыхание не щекочет кожу, когда Данте наклоняется к его лицу, а губы безвкусные, высушивающие, оставляют на его собственных едва ощутимый след, похожий на пыль, со скудным меловым вкусом.       Он закрывает глаза, прижимаясь щекой к щеке. Но ведь сражаться больше не нужно. Я победил.       — Брат.       Данте вскидывает голову, с надеждой впиваясь взглядом в лицо напротив, но не замечает ничего. Губы неподвижны. Ресницы не дрожат, но его глаза теперь открыты, направляя пустой взгляд перед собой. Этот голос… посещал его во снах. Звучит то ли в воздухе, то ли сразу в голове, но лучше бы его не было вовсе.       — Вергилий?       — Я не надеялся.       «Вергилий,» — застывает на его губах. Данте делает вдох, но ни единый звук не вырывается из груди. В его сердце больше нет места для новых чувств, тоска заняла слишком много, и освободить хотя бы уголок будет непросто. Ни для радости. Ни для надежды. Застоявшуюся боль хочется излить криком, но он звучит сиплым скрипом, и не разжигает ярость, не разбавляет тоску, и боль не растворяется тоже.       Я не хочу делать ему больно. Даже если я сам ничего не чувствую.       — Тебе не понять, Данте. Так и должно было случиться. Ты должен следить за порядком там, наверху. А я — здесь.       — Я не оставлю тебя, — в сумасшедшем порыве Данте обнимает его шею, жмется к нему. Страх сжать его гипсовое тело и разломить, как мелок, пропал, освобождая место жадному желанию быть ближе, впитать то последнее, что осталось от его брата. Его маленькой половинки сердца. Его большой боли. — Я не уйду без тебя.       — Ты болен одержимостью, а не любовью, брат.       Данте на его груди вздрагивает. Почему он считает меня заложником?       — Почему ты ушел? Зачем тебе вообще эта проклятая сила? Смотри, что она сделала с тобой!       — Я просто хотел защитить их, — холодная рука двигается медленно, но касается уверенно, немного сильнее, чем нужно, но Данте терпел куда более сильную боль. Белые пальцы продавливают кожу на его предплечье, и Данте снова сожалеет, что этот след не останется с нем, как и тот, на ладони. — Фортуна. Ответ на твой вопрос. А когда найдешь его — не таи правды.       — О чем ты?       Вергилий прикрывает глаза. Данте смотрит на тень под нижним веком и кусает губы: эти мелкие трещины по гипсу — следы высохших вен. Он видит каждую ресницу, но не может поверить в их реальность. Ни один скульптор не может быть настолько искусен. Он хочет сжать его еще сильнее, выдавить и него ответы на все застоявшиеся вопросы, душившие его годами. Да даже без них — просто знать, что тот жив, уже достаточно, пусть с ним и происходит что-то необъяснимое, стоит только узнать, что, и он постарается, поможет освободиться. Но брат не оставляет ни шанса.       Данте замечает краем зрения: демоница, заманившая его сюда, стоит в дверях. Но он не стыдится сидеть на колене брата и слабо прижиматься щекой к его плечу, не стыдится открыто скорбеть, не стыдится любить того, кого он, однажды, потерял.       — Иди, — приказывает голос и Данте пробирает мурашками от ощущения, сколько в нем сухой силы. — Она ждет. Идите в Фортуну и откройте правду. А я буду ждать. Вас втроем.