Меньше диаметра пули

Большую часть времени Сынмин притворялся. Он притворялся, что ему смешно, когда кто-то в очередной раз шутил. Он притворялся, что не устал, когда Минхо снова и снова заставлял отрабатывать один и тот же элемент. Он притворялся, что ему комфортно, когда то тут то там раздавались вспышки фотокамер, когда они шли по дороге к стойке регистрации в аэропорту. Он притворялся, что ему интересно слушать о какой-то бессмысленной (для него) чепухе про аранжировку музыки от Чана, просто потому, что знал, что тому важно и нужно было это рассказать. Он притворялся, что ему весело, даже в те дни, когда не было сил просто встать с кровати. Он притворялся, что ему не страшно. Он притворялся, что небо не вызывало у него ужас. Он притворялся, что может смотреть вместе с Ханом документалку про одиннадцатое сентября и не ловить при этом паническую атаку. Он притворялся, что, находясь в самолете, который приближал его к этому чертовому небу, он не умирал от страха. Это вошло в привычку. Если притворяться было тяжело, он дополнял свою уверенность хлорпротиксеном, который он втайне стащил у Хана. Тот даже не заметил пропажи, или сделал вид, что не заметил. Никому нельзя было говорить о своем страхе, не потому, что его могли засмеять, а просто потому что его не поняли бы. В голове Сынмина всегда была градация «серьезности» страхов, и боязнь посмотреть на небо — относилось к категории «ерунда». Никто не должен бояться смотреть туда. Небо — нестрашное. Вот люди — да. И он старался убедить себя в этом как можно сильнее и чаще, старался говорить себе это как можно громче. И всякий раз, когда он выходил на открытое пространство и просто бросал взгляд наверх — у Сынмина просто подкашивались колени. Поэтому он решил притворяться. Возможно, однажды, он бы забыл о том, что боялся. Возможно, когда-нибудь, он бы смог убедить себя в этом. А сейчас, все стандартно: не смотреть лишний раз наверх, таблетки перед полетом, улыбаться, отмахиваясь от вопросов и взволнованных взглядов ребят. Сынмин чертовски хорошо умел притворяться.