По осколкам звёзд

— Да послушай же ты, Господи. Я уверена, что с ней всё будет иначе. Ты просто не знаешь этого человека, — воодушевлённый вздох, срикошетив об стены, разлетается по воздуху и затем вовсе растворяется в атмосфере. В голове акварельными пятнами всплывают воспоминания. Острые плечи, покрытые клетчатым одеялом, вечно разбитые колени. Синие, сеткой бегущие по бледной коже вены. Огромная пижама, жёлтые носки, короткие оранжевые ногти; всё сливается в одну большую картину. Пейзаж то или портрет — не разобрать. Вот только.. Они сменяются следами от катетеров, снова и снова скручивающих тонкие руки. Перед глазами взрывается потухший в собственном отражении взгляд, а в ушах звенит срывающийся на хрип голос. И отстранённая, искусственная улыбка маячит на дне. Заключительной деталью, последним движением кисти становится до безобразия банальная фраза. « Ты мне надоела». Холст увозит мусоровоз, мольберт сжигают на костре. — Ты ошибаешься. Она..она не такая, нет, — Вассерфаль морщится, потирая переносицу, но мысли о прошлом отгоняет практически сразу — с новой репликой, доносящейся из динамика. — Кейтлин очень умная девушка, образованная, из хорошей семьи. Ещё это безумно талантливый человек. И, в конце концов, красивый. Ты бы только видела её... — договорить не успевает, ведь перебивают бесцеремонно, с новой силой обливают горькими словами, больше напоминающими бензин. — Я когда-нибудь говорила, что ты — отличная подруга, Джи? Так вот забудь, — Пенелопа, мельком взглянув на стрелки настенных часов, вздрагивает и обрывает связь, оставляя очередной вопрос собеседницы без ответа. Ну и пусть. Солнце готово вот-вот спрятаться за линией горизонта. Уже прохладно, но ласковые лучи ещё греют запястья, и ветер, в вечеру отличающийся свежестью, нежно треплет молодую листву. Средь кварталов гуляет дремота, пока на город медленно оседает уставший свет луны. Лишь в окнах небольшой квартиры напротив побережья Шпрее можно уловить беспокойный силуэт: заметавшаяся из стороны в сторону девушка, проклиная всё на своём пути, торопится дорисовать стрелку едва подрагивающей от избытка эмоций рукой, почему та выходит не такой ровной, как хотелось бы, размышляет о цвете помады, перебирает одежду и по несколько минут решает судьбу той или иной вещи. Раскидывает по столу украшения так, что некоторые из них летят на пол. Порываясь закурить успевает уцепить излюбленную кружку с остывшей кофейной гущей, которой давится после пары глотков. Однако, если кто-то осмелится назвать это бардаком, то Вассерфаль без задней мысли пригласит его в путешествие по своей душе. Внутри неё расцветает сад, сам воздух а котором пропитан непонятным никому, но таким осязаемым волшебством. Сердце вырывается из плена тела и хочет рассказать о том, как сильно оно может любить. Хочет вновь написать, пожаловаться, что не может спать, если во снах не является белокурая макушка. Хочет разорваться вместе с сосудами из-за того, сколько места в нём на самом деле может занимать один человек. И к чему всё это — неизвестно. Ведь сердце не мозг. Ему характерен малый словарный запас: оно чувствует, а не описывает. Поэтому оно на секунду замолкает, не в силах написать о разрывающем, а Лу успевает забрать телефон и попытаться уложить его спать хотя бы до часа долгожданной встречи. — Как маленькая девчонка.. — цедит Вассерфаль, взглянув в зеркало в последний раз перед выходом. Ей бы, этой маленькой девчонке, опомниться, прийти в себя, заткнуться и вернуться в угол, где она просидела около трёх лет до. Но именно сегодня, сейчас, в этот майский вечер она с искрящимися изумрудами на месте глаз выпархивает из подъездных дверей и полной грудью вдыхает запах тёплой травы, дурманной свободы. Они проникают прямо к лёгким, которые уже несколько недель щемит от беспричинного кисло-сладкого счастья. И Пенелопа, повинуясь, на светлых чувствах спешит на встречу к медовому закату, где, как ей кажется, зарождается надежда. Как же выглядит её надежда? Ох, ответ невозможно прост. У надежды серо-голубые глаза, во взгляде которых она захлёбывается, будто в океане — за неумением плавать и боязнью водоёмов этот факт приобретает особую иронию. У надежды белоснежные локоны почти до плеч. Порой живот скручивает от желания зарыться в них носом. Особенно забавляет нелюбовь к стенам и закрытым дверям. И имя. Имя...сладкое, мягкое, такое тягучее. Пенелопа готова повторять его себе под нос, как молитву. Как мантру, способную уберечь её от всех бед. Сама надежда расхаживает в идеально выглаженном халате и пахнет медикаментами. А ещё сталью и кровью, ведь профессия(пускай только и обучение) давно въелась под кожу. Надежда олицетворяет совместные планы, ранее столь ненавистные для Вассерфаль, бесконечные разговоры ни о чём и обо всём. Рядом со своей надеждой Лу чувствует себя усаженным на колени к какому-нибудь мудрецу ребёнком, которому читают очередную сказку или притчу. Девушка бредёт вдоль реки и просто любит. Любит город, невероятно печальный и до восхищения захватывающий. Каждое граффити на мостах и под арками пахнет розами и нарциссами. Людей, вдыхающих тлеющую пыль из остатков солнечного света, и трамваи которые гудят под тяжестью электрических канатов, режущих небо вдоль. Он шепчет такими вот вечерами, рассказывает о чужих жизнях, в сигаретном дыму созидая образы любви, тоски, печали, что, в принципе, одно и то же. Он плачет и иногда смеётся, например, в день рождения, желает детям в больнице доброй ночи, доносит с кладбищ прах чьих-то возлюбленных. Но надежда задерживается. Проходит десять минут, двадцать, час. На телефоне ни одного сообщения и больше того — ответа, отчего становится совсем уж тоскливо. Гудки уходят в пустоту настолько долго, что Пенелопа успевает замёрзнуть: плечи покрываются мурашками и подрагивают, потрескавшиеся губы горят, пока все тело покалывает от прохладного воздуха. Сердце покрывается корочкой наледи. А ведь ей нельзя мёрзнуть. Забыла? Или, быть может, просто не захотела? Рой самых разных мыслей сеет туман на границах сознания. Что-то очень размытое, будто совсем не требующее внимания или даже желающее спрятаться — обида, копьями прорывающаяся под грудь, гадкий приторный вкус комом стоит в горле. Или...надоела? И снова страшно. Боится, потому что снова эта реальность будет высасывать всё, что есть и что было, снова начнутся разговоры о том, как же жаль, что то или иное случилось. Как же она, бедная, держится, и что нельзя сдаваться. Понимает, что не должна, но сил уже нет. Хочется выть, кричать во весь голос, обхватив голову, потому что из-за этого всего девушка буквально сходит с ума. Кто же знал, что одно слово превратится в боязнь обыденных вещей и, расстреляв, сведёт в могилу? И это всё будет длиться до бесконечности. С ним, этим страхом, она тихо возвращается домой. От бессилия ударяет дверь и тухло оглядывается по сторонам, стараясь не обращать внимания на беспорядок. Бросает телефон куда-то в сторону, подальше, а затем проходит на кухню. Пара ложек кофе и пачка сигарет — прописанный на остаток этого вечера рецепт. Цепь замыкается; сколько не старайся убежать от кошмара, он всё равно настигает тебя. Вопрос времени. А ведь время бежит стремительно. Вассерфаль теряет счёт, разглядывая серые стены. Руки опускаются, пальцы, подбитые и в кровоподтеках, уже рефлекторно ищут сигарету. — Прекрасно, — выдыхает девушка, откидываясь на спинку плаксиво скрипнувшего стула. И, будь она чуть внимательнее, смогла бы различить разрывающую покой мелодию. Но в себя приходит позже — когда со стороны двери доносится скрежет и последовательный щелчок. Он ударяет в голову получше свинцовой пули. Гильзой служит паника. — Вассерфаль, Чёрт возьми, — за хлопком, от которого Пенелопа чуть ли не отлетает на пол, раздаётся недовольный, но знакомый возглас. Через мгновение перед лицом уже мелькает пара небесно-голубых. - У тебя такая привычка дурная, что ли? Ломаешь замки, врываешься в чужие дома.. — заторможено возмущается девушка, пока вторая хватает её за руку и тянет на себя. - Только в твой, милая, — блондинка игриво подмигивает, подхватывая младшую под талию. — Я знаю, что слегка задержалась, но тебя нигде не было..ещё на звонки не отвечала. Вот я и подумала, мало ли, — она закусывает губу и, упрямо подтолкнув девушку к выходу, передразнивает серьёзный тон. — Ты невыносима. И идиотка, — безапелляционно заявляет Лу, когда две тени показываются на асфальте. Она сводит брови, забавно морщась от света, но глаз не смыкает — моргает медленно, старается запечатлеть образ Кёлен в одной из коробок своей памяти. — А мне приходится это терпеть. — Ты-то терпишь? Хочешь сказать, считаешь себя потерпевшей стороной? — Кейтлин вдруг становится серьёзной. Её голос теряет привычную частичку ласки, из-за чего брюнетка забывает, как дышать. — Нет-нет-нет, я не это имела ввиду. Кейт, я не... — Вассерфаль начинает тараторить без умолку, запинаясь, нервно стискивая кожу написанный в своей ладони. Безусловный рефлекс, чернилами аккурат посередине пергамента сердца. — Боже, что ж ты за прелесть? — смех перечёркивает нарастающее ощущение тупой потерянности. Заставляет со рдеющими щеками смущённо улыбнуться или отвернуться вовсе — девушка не может вместить переполняющее тепло. — Я пошутила. Расслабься, милая. — А куда мы, кстати, идём? — Пенелопа оглядывается вокруг себя, однако в голове совпадений не находит — место ей действительно не знакомо. Сад, словно при королевском дворе, небольшой пруд, одинокий холм. Скажи ей кто раньше, что в Берлине можно найти деревья сакуры — она бы рассмеялась в лицо. Отсюда видно, как бледнеет алое небо, которое никогда не видно из окна квартиры, и слабо вздыхают облака. — Тш. Мы почти на месте, — Кейтлин тянет её за собой куда-то вглубь, сосредоточенно обводит мимо редких клумб и кустов, словно у неё своя дорога из жёлтого кирпича. Хочется спросить, выглядит ли этот человек взволнованно так же, как и Вассерфаль? Но, подождите, он вообще знаком с таким термином, как "волнение"? Пенелопа думает, что нет. Она думает, что рядом с ней не иначе, как стена, знающая ответы на все Вселенские вопросы. До одури прочная, безобразно Величественная — в золотом отливе природы она кажется Королевой. Смотреть на неё — в себе оставлять ножи, терять ощущение правильности и часа. — Ну...предположим, — блондинка отходит в сторону, где их поджидает отчего-то *такой знакомый плед": клетчатый, правда красный, синтетический, а затем оказывается на земле. В тени скромно прячется бутылочка итальянского, дальше — любимые ягоды Пенелопы. — Потерпишь это несколько часов? — язвительно добавляет та, приглашая сесть рядом. — Хоть всю жизнь, — только и может выдавить Лу, кое-как совладая с бушующим в груди детским восторгом. Руки смыкаются, и девушка с головой окунаюсь в беспредельный космос, находясь где-то в своём маленьком раю. Голоса растекаются, и она в пьяном удовольствии тает на руках самого тёплого человека. Глаза закрываются, как створки волшебных часов, пока сказки прячутся за веками. Порыв чувства — самого интимного и глубокого — заставляет томно выдохнуть, и пальцы сами скользят по щекам к кудрявым волосам, прячась в них и чувствуя, как будто морская вода с песком щекочет ладони. Кейтлин и сама улыбается, отводя глаза. Кладёт руку на плечо, отчего оно томно ухает вниз вместе с сердцем, и мурашки, словно звезды, высыпаются на карту тела. Оно их, конечно, отгоняет, как мошкару, пока Вассерфаль глубоко чувствует это единение такого, казалось бы, далёкого. Она хочет показать то, что спрятано внутри обеих, и почему-то то, чего каждая стесняется и боится, хотя должна любить и делиться. Здесь всё не так, как в законах экономики — здесь чем больше ты отдашь, тем больше тебе вернётся. Но вообще, разумеется, всё гораздо сложнее. Мир не так легок в понимании. Именно поэтому сейчас нужно просто дышать. Пьянит ощущение абсурдности, невероятности происходящего. Пенелопа наслаждается этим. Сразу вспоминает все стихи, что учила, когда хотелось, а не когда просили. В густой темноте общепринятой реалии кажется, будто на мир опрокинули огромный дуршлаг, а сквозь дырочки звёздами летит не такой уж теперь и далёкий свет. Она тянется к свету. Тянется к губам напротив, таким невозможно сладким и манящим, что под рёбрами начинает саднить. Робко отвечает, не смея перегибать или наглеть — мысли о дикости случая витают над головой, между вибрирующих пластов воздуха. Кёлен аккуратно отстраняется, но не отталкивает. Нет, вовсе нет. Она заправляет каштановый локон за ухо, а следом кончиками пальцев цепляется за острый подбородок. Смотрит в изумруды, въедчиво, бесконечно ищет в них нечто немое, невысказанное. Рядом с ней всё пылает огнём. Кожа трескается под прикосновениями, и весь мир становится одним — белокурым. Весна дышит её лучезарной улыбкой, и день существует лишь потому, что когда-то она назвала его двадцать вторым мая. Лу, разнеженная и столь хрупкая в прячущих её руках, устраивается у Кейтлин на груди. Они больше почти не говорят. Не сплетают серенады о любви и не торопят события. Однако обе думают об одно и том же.