Светлячки во тьме

I

Говорили, что он пришел с Юга, с границы страны Огня, одинокий Белый Волк. Ведьмак! Странствующий убийца василисков! Ходящий, словно точильщик, по домам истребитель драконов и топляков. Меч из чистого серебра поблескивал в свете трактира, отталкивая бандитов-завсегдатаев не сколько своим наличием — в небольшом городе, находящимся к северу от Хенгфорса, с оружием ходили все, — сколько белые, как снег, волосы и шрам на левом глазу, с неестественно серым цветом радужки и вертикальными зрачками, прямо как у кошки, хозяина. — Допивай свое пиво и проваливай отсюда, — скрипучий, но громкий голос трактирщика неприятно бил по ушам, а заинтересованный взгляд с легким страхом скользил по скрытому маской лицу мутанта — пиво было выпито лишь наполовину, а темная ткань до сих пор скрывала рот и нос ведьмака. — Всего один вопрос, — размеренно произнес ведьмак, смотря на тут же скривившийся лицо трактирщика. Пиво оставалось нетронутым. — Как пройти к солтысу? Я дороги не знаю. Трактирщик недовольно почесал бороду, плотно поджав губы, словно оценивая во сколько обойдется информация чужаку, но, посмотрев в ничего не выражающие серые глаза, пробурчал, как будто понял, что так мутант уйдет из трактира быстрее: — Как выйдешь отсюда, иди направо до тупика. Там увидишь дом солтыса. Только в такое время тебя там ждать не будут. Ведьмак пристально посмотрел на мужчину за стойкой, отчего тот едва заметно дернулся и отвел взгляд. Мозолистые пальцы в перчатках медленно скользили по пивной кружке, собирая кончиками конденсат, словно выводили известные только ведьмаку руны и знаки. Трактир был полупустой и казалось, будто бы эти обветшалые стены ни разу не видели полностью забитые столики. Краем уха чужак ловил тихие перешёптывания вперемешку со звяканьем кружек. Было ясно — чужаков здесь не жалуют. Особенно, если чужак — ведьмак. — Хочу снять комнату, — начал мужчина, сразу же заметив, как в отвращении скривились губы трактирщика перед отказом. — Я заплачу. Сколько? — Для тебя — десять. Монеты со звоном упали на стойку, а пивная кружка неожиданно была пуста.

II

Беллегард, старый солтыс, медленно накручивал на палец усы ни то от волнения, ни то… Впрочем, волнения было предостаточно. — Так ты, стало быть, ведьмак, — немного помедлив, сказал Беллегард. — Мда-а, не часто вас встретишь. Как звать-то тебя? Спрашиваю не ради интереса, сам понимаешь. Так, для простоты беседы. — Какаши, — ответил ведьмак. Он сидел неподвижно, стараясь не напугать и без того напуганного солтыса. — Я слышал, здесь есть работа для ведьмака. — А как же! Что за времена пошли! — громко воскликнув, солтыс взмахнул руками и с чувством стукнул по столу. На лице Какаши не дрогнул ни единый мускул, скрытый под маской. — Развелось нежити, а мы что? А мы страдаем! Думаешь, кто-нибудь ездит к нам торговать? Черта с два! Люди, вон, выйти боятся. Ночных ведьм теперь больше, чем дичи. Устраивают там свои шабаши! Я тебе расскажу по секрету, Какаши, там явно моя тёщенька главенствует, чувствует себя как дома! Я тебе серьезно говорю. А утопцы? Те еще черти! На реке Браа их как на подбор! До нас они, конечно, не добираются, но по пути в Хенгфорс надо быть осторожным. И это, как его… кока… крока… кока-твикс, черт бы его побрал! — Кокатрикс. — Да-да, оно! Гнездятся в пещерах, селятся в подвалах, а нам как быть? Скверные времена, я тебе говорю. Очень скверные. Избавились от одной напасти, как пришла другая! В шахте, близ Хенгфорса, завелся чертов василиск! И как, спрашивается, работать? Четверо шахтеров померло, остальные и на версту не приближаются. А работать-то надо! — Большой? — А то! Говорят, в длину восемь-девять локтей, а то и все десять. Уже месяца три шахта простаивает, а эта нечисть все ужирается, вон как вымахала! — За три месяца, — Какаши поднял голову, — за три месяца никто не покончил с этим делом? — Правда твоя, ведьмак, — солтыс недовольно фыркнул, на лице его меж бровей залегла складка, рука медленно потянулась к переносице, массируя. — Пытались, скажу честно, да только одни косточки от них оставались, если оставались вообще. Беллегард скривился от воображаемой картины и бросил пристальный взгляд на Какаши, смирно сидящего за столом, невозмутимого, но грозного, в потертой кожаной куртке со шнуровкой у горла и на рукавах. Беллегард помолчал. Ведьмак не торопил. — Ежели решился браться, то дело твое. Мое дело — предупредить. За шкуру василиска сто пятьдесят монет, милсдарь ведьмак, если вернетесь. — Двести. Не меньше. Это не бесхвостая ящерица под ботинком, а, судя по всему, вполне взрослая особь. Стало быть, риск гораздо выше, чем на сто пятьдесят. Беллегард почесал затылок. — Какаши? Сто восемьдесят? — Нет. Работа не из легких. В конце концов, кто-нибудь из моих предшественников убил бы василиска, если б это было так просто. — Ну, лады, милсдарь ведьмак, — Беллегард грустно покачал головой. — По рукам. Зеркало-то хоть при тебе? Какаши приподнял бровь, ту, что рассекал длинный шрам. Кметы любят поверья, глупые, родившиеся из ниоткуда, в них не столько правды, сколько страха перед нечистью. Ведьмак не заметно для солтыса улыбнулся, но смолчал. Поверье, что василиски настолько ненавидят все живое, что само их дыхание несет смерть, а их взгляд обращает людей в камень, а потому василиска убивают, выставляя перед их мордой зеркало, якобы он умирает от собственного смертоносного взгляда, убивает чаще, чем случайная встреча с огромной ящерицей. — Только не говори, что нет! Иль ты хочешь в камень превратиться? — Единственный способ убить василиска с помощью зеркала — садануть им зверю прямо по башке. Зеркало мне не к чему, — спокойно произнес Какаши, указывая на висевшие за спиной мечи, словно лук или колчан. — Дело твое, — Беллегард неуклюже пожал плечами. — Скажи мне, милсдарь ведьмак, не сочти за грубость, на кой черт тебе эта маска? Неужто всё так, как говорят? — А что говорят? — поинтересовался Какаши, цепко смотря на солтыса, отчего тот смутился, опустил взгляд куда-то в сторону, лишь бы не смотреть ведьмаку в его ведьмачьи глаза — напоминание, что перед солтысом не человек, мутант, превосходящий его как в силе, так и в скорости. — Ну… всякое болтают. В основном говорят, что под маской ужасный шрам от редкостной тварины. Какаши улыбнулся. Незаметно. Неуловимо. Как смена облика у Бруксы. Ответом служило простое: — Одна из плат за работу.

III

Первая капля упала с неба, когда под ногами ведьмака хрустнула ветка. Медленно ступая, Какаши приближался к старой шахте по узкой вытоптанной тропе. Она извивалась вдоль старого торгового пути, пустого и забытого. Какаши поднял голову вверх, стараясь определить расстояние. Черные точки, движущиеся по пасмурному небу, привлекли внимание ведьмака. Их было много. Птицы парили, выписывая правильные, спокойные круги, потом резко падали и тут же взмывали, трепеща крыльями. Полпути было пройдено. Остановившись, Какаши отстегнул ремень и начал приготовление. Перед ним на гнилом пне стоял небольшой окованный сундучок размером с его ладонь. Какаши открыл его. Там тесно, в выложенных сухой травой отделениях, стояли флакончики из темного стекла. Ведьмак вынул четыре. Первым, что он выпил была Иволга. С тихим щелчком второй флакон с эликсиром закрепился на ремне — на случай, если все же отравят. Василиск, вопреки тому, что о нем обычно говорят, не превращает взглядом в камень, но он может убить множеством других способов, и самое опасное оружие василиска — его яд. Третий флакон был с Ласточкой. Эликсир обжигал гортань, не сильно, но неприятно — основа из спирта была не самой лучшей, отчего ведьмак поморщился и тихо выругался. Масло против драконидов Какаши нанес на лезвие серебряного меча последним. Со всем опытом, вложенным в его руки, ведьмак взмахнул мечом с изукрашенной руническими знаками и символами рукоятью, разрезая тяжелый от влаги воздух. Острие заиграло идеальным зеркальным блеском. Вторая капля упала на ведьмачьи сапоги, стоило Какаши продолжить путь. Глухие шаги раздавались по холодной мокрой земле, укрытой спутанными ветками и корнями, как тянущиеся кверху щупальца. Грязь и морось заставили нахмуриться. Они никогда не были хорошими спутниками в бою. Шахта издалека походила на старую темную сырую пещеру. Впрочем, она ею и являлась. Запах гнили, разложения кружил в округе вперемешку со свежестью леса, окутанного моросью. Под ногой хрустнула кость, которая, видимо, лежала тут давно — идеально обглоданная, без сухожилий и мяса. Взгляд Какаши упал на след от зубов, глубокий и длинный, который подтверждал — драконид был поблизости. Чутким слухом Какаши ловил щебетание птиц, легкое колыхание крон деревьев и едва заметный даже для ведьмака шорох, а затем почувствовал, как по шее, щекоча, присасывается и ползет какое-то невидимое мягкое существо. Он знал, в чем дело. Кто-то смотрел. Правая рука ведьмака мгновенно взвилась над правым плечом, в тот же миг левая рванула ремень на груди, и рукоять меча сама скользнула в руку. Ведьмак был готов. Василиски охотятся днем, часами выжидая в укрытии, пока появится жертва, чтобы затем провести одну молниеносную смертельную атаку. Драконид был не просто поблизости, он был на охоте. В темноте пещеры неестественные серые глаза увидели искривленный птичий клюв, незаметный для человека. Но Какаши не был человеком. Он был ведьмаком. Оставалось только ждать, когда василиск сделает первый шаг — выйдет из шахты и ступит на мокрую от моросящего дождя землю, где не было скользкого камня пещеры. Василиск не выходил. Как будто чувствовал всем своим нутром приближающуюся смерть от меча из чистого серебра. Краем уха Какаши ловил звериное фырканье и шорох перепончатых крыльев. Ведьмак встал в стойку. Василиск тут же взмахнул крыльями и прыгнул вперед, на сырую землю у входа в шахту, издав драконий рык. Длинный ящерный хвост глухо бил по редкой траве, превращая ту в грязь. Какаши ощущал излучаемые им психическую ненависть и убийственное неистовство, с которыми могут сравниться разве что стрыги. Любой человек испытывал бы страх перед острыми клыками, но Какаши не чувствовал ничего. Его не трогал ни звериный рык, ни искривленный птичий клюв, ведьмак лишь сделал выпад вперед, навстречу когтям василиска. Звук удара когтей и лезвия тут же отпугнул птиц — те, громко каркая, взмыли вверх, снова превращаясь в черные точечки в небе, сером и тусклом, готовом расплакаться проливным дождем. Какаши резко отпрянул назад. Василиск сделал тоже самое, но тут же атаковал с еще большей яростью, вынуждая ведьмака уклониться влево. Какаши быстро сложил пальцы в Знак Аард. Грохнуло так, что у него заложило уши, а от поднявшегося ветра зашумели ивы. Василиск отпрянул назад, но не упал. — Потанцуем? — ответом служил громкий рык. Шаг за шагом Какаши приближался к чудовищу, вертя в руках меч. Каждое движение зверя провожалось сосредоточенным взглядом. Закаленное во множествах битвах тело сделало пируэт, занеся для удара меч. Василиск взвыл. Громко. Даже неистово. Ведьмак заскрежетал зубами — удар, который должен был располосовать тварь, обернулся всего лишь царапиной. Василиск выгнулся, напружинился для прыжка, клыки у него заблестели разбойничьими стилетами. Резкий выпад вперед и звериные когти больно прошлись по левому плечу ведьмака. Если бы Какаши не уклонился, когти напрямки встретились бы с шеей. Рана была глубокая и довольно длинная, доходя почти до локтя. Светлая поношенная рубаха темнела, окрашивалась в красный, а разорванный кусок ткани мерно колыхался под дуновением ветра. Правая рука крепко держала меч. Тело напряглось, и ведьмак прыгнул. Прыгнул, как высвобожденная пружина. Каждое движение, каждый шаг, которые следовало теперь сделать, были его натурой, были заучены, неотвратимы, автоматичны и смертельно верны. Три быстрых шага. Третий, как сотни подобных шагов до того, кончился на левой ноге могучим, решительным движением. Поворот туловища, резкий, с размаху удар. Быстро, неуловимо лезвие прошлось по перепончатому крылу, которое глухим звуком упало в грязь. Василиск взвыл пуще прежнего. Зубастая морда тут же клацнула клыками перед уклоняющимся Какаши. Шаг влево. Шаг назад. Стойка. Мозолистые пальцы в перчатках с шипами на костяшках сложились в Знак Аард. На этот раз неукротимая волна энергии сбила тварь с ног. Быстрым движением Какаши оказался возле василиска и с чувством рубанул по шее. Последним, что издал василиск, был хриплый рык. Плечо болело, но кровь не шла — сказывался эффект от Ласточки. Какаши отцепил от ремня небольшой флакон из темного стекла и выпил одним глотком. Иволга не очень приятно скользила по пищеводу, освобождая ферменты, разлагающие яд. Тихо вздохнув, ведьмак мысленно получал двести каингорнских линтаров, которые звонко падали в потрепанный мешочек для денег. Они также звонко ставились на стол, когда Беллегард, старый солтыс, медленно накручивал на палец усы, получая в доказательство шкуру василиска.

IV

К северу от Хенгфорса, у реки Браа, туман щупальцами расползся вдоль морозной земли — март выдался на редкость холодным даже для подножья Драконьих гор. Какаши нахмурился. Туман был густой, как сметана, плотный и мешающий глазу человека, но не ведьмака. Казалось, все его органы чувств обострились еще больше, насколько это было возможно с его сверхчеловеческими способностями. Какаши медленно стянул маску вниз. В нос тут же ударил целый ворох запахов, заставив появиться складку меж бровей, а взгляд проследить мерное колыхание воздуха. Шаги были тихими, серебряный медальон на шее в форме оскалившейся волчьей головы на серебряной цепочке — знак принадлежности к цеху ведьмаков — слегка подрагивал, предупреждая о наличии рядом магии. До Хенгфорса Какаши планировал добраться к вечеру. Требовалось пополнить запасы трав. Путь, которым пошел ведьмак, занимал чуть больше двух часов, если срезать через заросли можжевельника. Моросить давно перестало, но туман неожиданно растекся вдоль земли. Это значило только одно. Мгляк. Бледный свет, подобно жуткому светлячку, пробивался сквозь густой туман. Огоньков было несколько. Они маячили из тьмы леса, пускались в пляс подобно танцующим девицам и притягивали иллюзией зажжённого костра заблудших. Какаши сделал шаг навстречу. Клинок с шипением выскочил из ножен, описал короткий огненный полукруг и замер, уставившись концом на танцующие из стороны в сторону огни. Жуткие «светлячки» сверкнули, подобно падающей звезде — быстро, неуловимо, как кокетливое подмигивание девиц в таверне. Ветер тут же закружил туман, холодный воздух нежно прошелся по ведьмачьей коже и едва заметно замерцал, а медальон с волчьей мордой резко дернул за шею. Какаши сложил пальцы в Знак Игни — волна пламени сразу же накрыла густой туман, уничтожая легкое мерцание в воздухе. Иллюзия рассыпалась осколками; рассыпалась так, будто бы ее никогда и не было. Какаши осматривал местность, ловил каждый шорох — единственные подсказки о местонахождении чудовища, скрывшегося где-то во мгле тумана и поджидавшего удачное время для атаки. Резкий и неотвратимый удар мечом с разворота встретился с жуткими, острее зерриканских кинжалов когтями. Сутулое и костлявое тело тут же обратилось в туман — легкое мерцание закружилось чуть левее от ведьмака и стремглав кинулось вперед, прямиком в темноту тумана, создавая вокруг себя несколько копий, которые разрушились от жаркого пламени Знака Игни. Шаг вперед. Два шага назад. Танец в свете яркого пламени был быстр — взмах меча, удар и холодный мартовский ветер — до малейшей детали точен и верен. Каждое уклонение, каждое движение ловко отбивали непропорционально длинные четырехпалые руки с жуткими когтями, которые материализовались возле ведьмака. Большая голова с острыми отвислыми ушами и отсутствующим носом, широкой пастью с большей частью тупыми неровными зубами и будто затянутыми бельмом глазами без зрачков появилась из вихря и нанесла удар. Быстро уклонившись, Какаши зашипел — когти чудовища полоснули плечо, разодрали запекшуюся кровь — память о василиске — и опасно прошлись рядом с шеей, но задели кожу чуть выше ключицы. Бледная синюшно-черно-сиреневая кожа монстра поблескивала от накопившейся влаги тумана. Чудовище завизжало. Вернее, издало нечеловеческий рык от стремительного удара мечом из чистого серебра. Ведьмак наклонился, сделал шаг влево и быстро, как стрела, двинулся вперед — оставаться на месте попросту нельзя. Длинные когти опасно пролетели мимо, отчего мгляк, если можно было так сказать, оскалился, и тупые пеньки зубов клацнули от негодования и ярости. Ведьмак выжидал. Ждал, когда мгляк потеряет концентрацию, чтобы оглушить его Знаком Аард и убить одним ударом. Так оно и вышло. Мгляк зашипел. Впалая грудная клетка сгорбленного тела чудовища с раздвинутыми ребрами, подобно жуткому светлячку, излучающая бледный свет, резко пошатнулась. И была пляска во тьме тумана и взмах меча. И был нечеловечий рык упавшего наземь монстра. Туман медленно рассеивался, птицы громко каркнули, заставив Какаши поднять голову вверх. Смеркалось. Ведьмак тихо выругался и двинулся вперед, прямиком к воротам Хенгфорса, не обращая внимание на стекавшую из раненного плеча кровь — действие Ласточки давно прошло. Старая дорога, на которую он вышел, змеилась вдоль огромных вековых сосен, которые колыхались от холодного мартовского ветра. Они были единственными сопровождающими, не считая ворон, тут же взмахнувших в небо, стоило ведьмаку подойти к воротам, за которыми были каменные дома, мощеные улицы, две водяные мельницы, бойни, лесопилки и вдобавок все вообразимые цехи и ремесла. — Боги милостивые! — стражник попятился и опустил еще не разожженный фонарь. — Что с ним? — Сталбыть, ранен, — ответил другой стражник с отвращением и ужасом на лице от одного только вида раненного ведьмака. Оба были в островерхих шлемах с прикрывающими шею кольчугами и алебардами за спинами. — На твое счастье, милсдарь, в городе временно поселилась ведьма, — обратился он к ведьмаку. — Ведьма? — Какаши приподнял бровь. Люди не любили ведьм, как правило, их сжигали в жарком пламени, а вот к чародеям относились крайне уважительно, хоть и со скепсисом. — Чародейка, ведьма, какая, сталбыть, разница? Колдует себе, врачеванием занимается. Все девки к ней ходят, — стражник оперся на алебарду. — Да-да, — поддакнул другой стражник. — Молодая, красивая, на свой манер, но глазищи… Сами знаете. Человека аж в дрожь кидает, когда такая на него зыркнет. Хотя красивые, говорю. Точно ведьминские. Зеленые. Обычный знахарь не поможет, — стражник оглядел раненное плечо и заметно дернулся, — иди к ней. Раз девки ходят и уходят довольные, сталбыть, нормальная, хотя говорят та еще особа. — Так тот придурок Ли сам напросился. Если б я мог, тоже б превратил его в слизня и дал под зад! Походил денек другой, так и расколдовался обратно. Ему полезно, я те говорю! — И где остановилась чародейка? — резко прервал Какаши стражников, явно заинтересованный. Что-то в нем напряглось, как натянутая тетива у Скоя’таэлей, он знал это чувство… — Так это, у лечебницы двухэтажный дом, предоставленный женой ипата… …чувство, которое возникает каждый раз перед встречей, как чутье, а своему чутью Какаши доверял всегда.

V

Первое: в комнате пахло жасмином. — Не думай, что твоя рана разжалобит меня, — у нее был недовольный властный голос, впрочем, как всегда. Роскошные волосы розового цвета, закрученные в крутые локоны, каскадом ниспадали на плечи. Он знал, чародейки любят использовать чары, Хенге — он мог ошибаться, — и Сакура вряд ли была исключением. Были ли струящиеся водопадом розовые пряди эффектом чар или же результатом чародейской мутации Какаши не знал. — Ну, и кто был на этот раз? Второе: он был без маски. Чуткий нос улавливал исходящий от чародейки запах трав. Вишня, репейник и крыжовник смешались в единый ворох ароматов. Было что-то такое, чего он не мог определить, заставляя Какаши нахмуриться. Кажется, это был виноград. — Чего я там не видела, прекращай так на меня смотреть, — теплая ладонь коснулась щеки, но лишь для того, чтобы отвернуть его лицо. Плечо было располосовано, воспалено и все еще немного кровоточило. — Ну? Так кто? — Первым был василиск, — Какаши глубоко вздохнул, стоило Сакуре наклониться ближе. Тут он понял. Пахло буддлеей. Этот запах, напоминающий медовый, жасминный, кружил вдоль комнаты, отчетливо напоминающей небольшую лабораторию, а затем настойчиво бил ведьмака по носу, преподнося воспоминание, как из стоявшей на столике четырёхгранной хрустальной бутылки вылетела пробка, а пахнущая буддлеей и спелой вишней жидкость нанеслась на тонкие запястья, белая блузка с большим жабо в форме цветка порхнула вверх и легла на плечи, чародейка застегнула манжеты нижней рубашки, натянула платье и, повернувшись спиной к ведьмаку, затребовала застегнуть. Касаясь ее мозолистыми пальцами, Какаши расчетливо медленными движениями застегивал темно-зеленое платье, пряжка за пряжкой, вдыхая запах ее волос. — Где первый, там и второй. Я жду. — Вторым был мгляк. Сакура вздернула подбородок вверх, как это делала всегда, и посмотрела на ведьмака сверху вниз цепким, как репейник, взглядом. Чародейка без гордости и самолюбования — это не настоящая чародейка. В Сакуре гордости было больше, чем нечисти в лесах и болотах. Криво усмехнувшись, она наложила на рану зеленую кашицу, резко пахнущую эвкалиптом. — И после этого ты отказываешься от лечебных чар, ведьмак, — жестко отчеканила чародейка. — Я видел ваши порталы, — Какаши скривился ни то от боли, ни то от воспоминаний. Ведьмак был свидетелем того, как однажды сквозь безопасный портал пролетела половина человека. Вторую так и не нашли. Он знал несколько случаев, когда люди входили в порталы, похожие на светящийся квадрат, обрамляющий фосфоресцирующее нечто, и о них больше никто никогда и ничего не слышал. — Ты большая редкость, и не только потому, что ты ведьмак. Ты, Белый Волк, сын Белого Клыка. Растрачивать себя лишь потому, что ты недолюбливаешь порталы — большая глупость, Какаши. И спешу тебе напомнить — ты уже пользовался моими порталами, так что помолчи. Медальон тут же завибрировал. Ее ладонь засветилась зеленым, вызывая в плече покалывающие ощущение. Сакура не касалась раны, но Какаши чувствовал, как наносятся невидимые стежки — кожа стягивалась под этим зеленым светом, неприятно, но вполне терпимо. Кашица, резко пахнущая эвкалиптом, холодила раненое плечо. Заметив взгляд неестественно серых глаз, Сакура произнесла: — Не смотри на меня так, будто не знал, что мне это известно. Кто не знает о Белом Клыке, ведьмаке из Каэр Морхена, оплодотворившем простую крестьянку, когда возможность составляет лишь сотую процента? Ведьмаке, забравшем ребенка, рожденного под сенью Предназначения? Ты единственный, кто носит задатки мутагена с рождения. И, наверное, именно поэтому единственный из оставшихся ведьмаков, который завершил Трансмутацию до конца. Какаши молчал. Лишь проводил взглядом легкий взмах руки и тоненькую фигурку чародейки, склонившуюся над вычурными флаконами — даже на каблуках она была не слишком высока. Склянок было много. От эфирных масел до эликсиров, встречающихся настолько редко, что большинство Какаши не узнавал, несмотря на обширные познания в алхимии. Больше всего в комнате бросалось в глаза внушительное количество книг — именно они занимали большую часть просторного помещения. Толстые томища заполняли шкафы, прогибали полки стеллажей, громоздились на сундуках и комодах. На взгляд ведьмака, книги стоили целого состояния. Не было, разумеется, недостатка и в других типичных элементах декора — чучела ворон, висящие под потолком, покрытого пылью, извивающегося плюща вдоль стены и солидной коллекции банок со спиртом, содержащих, пожалуй, любую пакость, какую только можно себе представить, — сколопендр, пауков, змей, жаб, а также неисчислимое множество человеческих и нечеловеческих органов, в основном внутренних. Чародейка успела обжиться в столице, но это не означало, что она останется здесь надолго. Ведьмак знал точно одно — Сакура не сказала «выживший», возможно, из некоего сочувствия. Какаши был единственный выжившим из всех, кого для экспериментов с мутагенами отобрали. Испытание Травами, а потом — как всегда. Гормоны, вытяжки, вирусы. И все заново. И еще раз. До результата. Считалось, что он перенес Трансмутацию удивительно хорошо, болел очень недолго, лишь и без того светлые волосы тронула седина, которая не вызывала в ведьмаке и толику чувств. Сакура достала маленький бутылёк из темного стекла, обвязанный тоненькой бечевкой, и слегка встряхнула его, отчего изумрудного цвета перья на ее блузе с открытыми плечами качнулись в такт. Жидкость внутри булькнула. Чародейка кивнула и протянула темный флакон: — Пей, — Сакура нахмурилась, высматривая в Какаши что-то, чего понять он не мог. Терпкий и сладкий эликсир, который она дала, оказался Белым Медом. Сакура не всегда была такой: черствой и высокомерной, хотя упрямой и жутко темпераментной она, казалось, была с рождения. Она никогда не говорила об этом. Но Какаши и так знал. Видел по глазам, порой приоткрывающим раненую душу, по трепещущим длинным ресницам, по искривленным в грустной ухмылке губам, слегка подрагивающим. Это было ясно, как день. Хотя потребовались годы, чтобы узнать ускользающую, подобно змее, причину — бывший возлюбленный пытался убить ее. Слишком гордая, чтобы плакать, слишком гордая, чтобы признаться в собственной слабости, Сакура, подняв голову вверх с предательски подрагивающими губами, как репейник покрылась заострёнными щетинками, крючковатыми на концах. И Какаши мог с уверенностью сказать: нет ничего страшнее женщины с разбитым сердцем, особенно если она — чародейка. — В последнюю нашу встречу ты была при дворе, — наконец произнес ведьмак. Голос его был чуть хриплым, спокойным, как штиль Северного моря. Чародейка подняла на него взгляд, откинула розовые пряди назад и кокетливо улыбнулась, а зеленые глаза неясно сверкнули. — Все меняется, Какаши, ты и сам это знаешь. — легкое пожатие плечами. — Впрочем, цены на мои услуги выросли, а жена здешнего ипата готова платить, как и девчонки, желающие прервать беременность. Вот и все. Пустой бутылек из темного стекла вернулся на место, и Сакура, движения которой были мягкими и полными грации, плавными, как набегающая волна, тихо ступала по старым половицам и по-хозяйски устроилась на диване — напротив Какаши — так, чтобы видеть его глаза и открытый торс. — Тем более готовящийся переворот мешает делам, — легкий взмах руки и бокал тут же оказался у нее в руке. Ведьмак отчетливо ощутил запах винограда. — Делам по превращению в слизней? — кривая улыбка тронула его губы, совсем невесомо, незаметно. Плечо не болело и дышать стало легче, лишь оставшиеся розоватые полосы на теле напоминали о встрече с монстрами. — Значит, слышал, — Сакура засмеялась. — Походил три дня слизняком — ничего страшного, легко отделался, — и так оно и было. Какаши слышал о чародейке Цунаде, Королеве Слизней, — и был полностью уверен, что это именно она приложила руку к обучению Сакуры, — которая, вопреки своему имени и обычному ритуалу превращения наглого мужлана в слизня, превратила подглядывающего в жабу на много месяцев, так его и прозвали — Жабий Отшельник. Ведьмак не стал спрашивать причины — догадывался. Он тихо хмыкнул, посмотрел на каскадом ниспадающие розовые локоны на открытые плечи, на которые хотелось смотреть. Хрупкие, как хрусталь, остренькие от худобы плечики вздымались с каждым вдохом и выдохом, ложбинка меж грудей, будто чарами притягивала ведьмачий взгляд. На Сакуру хотелось смотреть. Касаться ее бледной кожи, и будь он проклят, Какаши знал, какая она наощупь… Возможно, дело было в их странной связи, сравнимой с Предназначением, потому что ведьмак видел в ней сквозь чары Хенге ее настоящую. Видел все ее недостатки — узкий, немного длинноватый нос, пухлые, но вечно тронутые кривой ухмылкой губы. Сакура была на свой манер красива, и Какаши мог поклясться — достоинств в ней было значительно больше. Даже ее восхитительно пылкий характер, который был сравним с сидением на пороховой бочке, был тем, что неизменно волновал его. Один знакомый чародей — Какаши чуть скривился — сказал, что его чувства, вернее, то, что он принимает за чувства — лишь клеточная соматическая память. И даже если так, ведьмак жаждал ощущать то волнение, которое трогает струны внутри него. Это напоминало, как однажды Какаши вместе с Тензо, только-только прошедшим Испытание Травами, поймали светлячка в банку. Свет, испускаемый жучком, был зеленоватым, непрерывным и ярким в сумерках Каэр Морхена. Он не кружил в банке, как пойманный шмель, лишь остановился на стеклянной стенке и светил, светил в этих сумерках ведьмачьего замка, светил так, будто бы банка его не волновала. Он продолжал свое дело, не пытаясь выбраться — словно не хотел. Старик Хирузен тогда надавал им с Тензо подзатыльников и велел отпустить его на волю, но светящийся жучок, вопреки всему, с неохотой полз под пристальным взором старого ведьмака. Какаши чувствовал себя светлячком. Он хотел быть в банке, созданной из чувств и чего-то такого, чего ведьмак не знал, вопреки своей природе — мутант, лишенный страха и всего того, что присуще людям, чтобы он мог отправляться в шахты, пещеры и канализации; профессионал, в которого вколотили, что законы его профессии и холодная рутина важнее эмоций, что они предохраняют его от ошибок, которые можно совершить. С Сакурой хотелось совершать ошибки. Но позволить себе ошибаться Какаши не мог. Возможно, дело действительно было в той странной связи между ними, сравнимой лишь с Предназначением, которое даже если и шло за ним, Какаши никогда не оглядывался, но, подобно светлячку во тьме Каэр Морхена, он все равно оказался в банке. Совсем тихо раздался шум накрапывающего дождя, там, за пределами окон в сумерках Хенгфорса, капля за каплей, стучащей по парапету, дождь превращался в ливень, освещенный вспышками молний. Запах озона смешался с буддлеей, вишней и чем-то таким, чего Какаши не знал. — И надолго ты здесь? — спросил ведьмак, устроившись поудобнее в кресле. Левую руку и плечо старался не дергать — знал, что срощенные магией сосуды имеют свойство лопаться. — Это я должна спрашивать у тебя, Какаши, — зеленые глаза сверкали в отблесках пламени камина, а улыбка тут же расцвела у нее на губах. Ему казалось, что в этой улыбке было что-то вымученное, но уверен он не был. — Но так уж и быть отвечу на твой вопрос: нет. Сакура гордо вздернула подбородок, так, чтобы Какаши понял — это был укор. Она все еще злилась. И пускай пламя ее гнева уже поутихло, оно все также было горячо. Потому что Какаши ушел в крайнюю их встречу. Он ушел, потому что не умеет по-другому. Сакура тоже не умеет по-другому, и потому злилась. Злилась пылко, как умеет только она. Какаши знает, что, когда Сакура в гневе, из кончиков ее пальцев летят зеленые искры, и если ими стукнуть по столу из крепкого дуба, тот непременно развалится. Он видел это, как минимум, трижды. — А ты, Какаши? Скажи мне, надолго ты здесь? — что-то в ее голосе надломилось. Если бы ведьмак не знал ее так хорошо, он бы не заметил… Тонкие женские пальцы коснулись черной бархотки с обсидиановой звездой на шее, словно отчаянно желали зацепиться хоть за что-нибудь. — Нет, — тихо ответил ведьмак, следя за каждым жестом чародейки. — Так я и думала, — кривая улыбка с толикой грусти оказалась у нее на губах. Снова. Снова Сакура делает шаг навстречу и два назад. И кто из них ведёт этот танец, Какаши не знает. — Но не потому, о чем думаешь ты, Сакура, — голос теперь звучал его твердо, как удар стального клинка. Какаши встал и медленно подошел к окну, смотря на покрытые водой улочки Хенгфорса. Он молчал. Сакура не торопила. — Потому что я — ведьмак, мутант, мерзавец без достоинства, совести и чести, истинное исчадие адово, только к убийствам приспособленное, готовое за деньги лезть в пещеры, шахты, канализации — так говорят люди. Остаться здесь или где-то еще — не лучшая затея. — Помолчи! Не терплю, когда ты так говоришь! — вспыхнула она, тут же подскочив к нему. — Никогда больше не произноси это при мне. Никогда! Сакура нахмурилась, плотно поджала губы и с вызовом смотрела на него. Какаши на секунду показалось, что она расплачется, и потому взгляд его изменился, плечи опустились, словно приняли удар. — Но это правда, Сакура. Какой бы она ни была. — К черту! Это ты хочешь, чтобы тебя считали холодным профессионалом! Тем, кто думает не головой, а острием меча. Если хочешь, я скажу, каков ты в действительности. Нет. Помолчи, Какаши. Меня не обманешь каменной физиономией и холодным голосом. Ты впечатлительный, чуткий, в глубине души ты полон тревоги, и незачем врать мне! Хочешь я скажу тебе? Скажу тебе правду, Какаши? Мы похожи. Ты и я. Помнишь нашу первую встречу? Тогда, в Ринде? Какаши кивнул, зная… зная в глубине души, что она права. Он стоял напротив нее и молчал — как она велела. — Дерево узнается не по коре, не по листьям и не по ветвям, но — по плодам. Каково дерево, таков и плод. Не собирают винограда с терновника и с репейника — смоквы. Сакура криво улыбнулась, глаза ее пылали и потому слезились в попытке утихомирить бушующий пожар. Она отвернулась, словно стыдилась; словно стыдилась слез и собственных слов: — Посмотри на меня, Какаши. Разве плох терновник и репейник? — он не мог видеть ее лица, но знал, что ее губы снова искривились в грустной ухмылке, слышал тихое фырканье и едва уловимый вздох. — Тогда, в Ринде, я не могла выходить из дома, меня могли оскорбить, закидать камнями, а то и чем-нибудь похуже, но здесь… здесь я хожу по мощеным улицам, и в ответ мне улыбаются. Наверняка есть место… Место, где мы бы могли… Сакура не договорила, но Какаши понял и… молчал — не знал, что можно было бы сказать. Она не торопясь подошла, положила ему руки на плечи, медленно и осторожно прижалась к нему, коснулась лбом груди. Какаши гладил ее волосы, рассыпавшиеся локонами, крутыми, как змеи. — Знаешь, Какаши, — вдруг сказала она уже спокойно. — Больше всего мне недоставало твоего молчания. Он коснулся губами ее волос, уха, вдыхая запах буддлеи и вишни. «Я хочу тебя, Сакура. Хочу вопреки всему. Хочу быть в банке, созданной из чувств, подобно светлячку в тьме Каэр Морхена. Это ли называют Предназначением? То, что каждый раз Судьба нас неизменно сталкивает вместе. Я не знаю. Я знаю лишь одно...», — думал ведьмак, невесомо скользя мозолистыми пальцами по волосам, подобным шелку, но вслух сказал лишь одно: — Я смотрю на тебя, и нет ни терновника, Сакура, ни репейника, только виноград и смоква. Я вижу в тебе только виноград и смокву.