Обречённая бесконечность/Обречённая прошлым, предрекая худшее

      Этот мир никогда не был добрым или злым — таким его делали люди и их мораль. Только подумайте: с тех пор, как человечество построило цивилизацию, её фундамент оставался неизменным, люди лишь слегка приукрасили его правами человека, но суть не поменялась. Всё так же большинство не может противостоять обладающему властью меньшинству, каждый печётся о своей шкуре. Мораль о черном и белом, только вот, кто живёт по этой системе лучше? Верно, самые плохие люди, отпетые волки в овечьих шкурах, вот кто живёт в свое удовольствие, наплевав на чувства, на жизни других людей: для них дети, взрослые или пожилые слились в безликую питательную массу.       Плохие люди используют мораль для манипулирования хорошими, хорошие же боятся поступить не так, как требует от них совесть, которая их не прокормит, не заплатит их долбаный кредит и не купит им еды, даже не успокоит удовлетворением от того, что ты «хороший». Наоборот — ты будешь себя ненавидеть, беситься от своей сущности «быть удобным для других, но не для себя».       Совесть всегда будет мешать. Но что, если бы все стали бессовестными скотинами? Особо ничего и не поменяется. Более властные будут подавлять скотин менее властных, те же, как щеночки, заскулят и притихнут, но поступят точно так же с теми, кто слабее их.       Напоминает кое-что?       Система такая же, подход не тот, вот и всё.       Зачем я несу этот бред?       Без понятия, философские размышления на балконе с сигаретой — единственная стабильность в моей жизни, хотя иногда обходится без сигарет и без балкона, и мысли настигают меня где-нибудь на лавочке в парке.       Когда я смотрю в окно на людей, меня охватывает необъяснимая грусть и обречённость. Особенно — темным утром, зимой. Никогда не любила это время. В душе вечно какая-то тревога.       В тринадцать лет я чуть не убила своего отца.       Мои родители разводились из-за тирании отца — постоянных побоев, ссор и прочего дерьма. Мы пошли за вещами — это было утром, очень холодным и темным. Отец должен был находиться на работе, но неожиданно для нас вернулся. Помню, мы были в детской, когда он вошёл и приказал мне выйти. Мама повторила его слова, обняла меня и подтолкнула к двери. Я послушно поплелась, переводя непонимающий взгляд, то на отца с его безумным и насмешливым взглядом, то на лицо матери, искаженное в ужасе.       И за мгновение до того, как он захлопнул перед моим лицом дверь, я увидела в его руке нож.       Спустя секунду послышались звуки борьбы и её крики:       — Прекрати... Пожалуйста! — умоляла она. — Пощади!       Меня сразил шок. Словно во сне, я бездумно взяла молоток, разбила дверь, вошла и ударила этого старого мудака по голове. Один раз — и тут же бросила молоток прочь. Отец пошатнулся и упал, я замерла. Кажется, этот миг врезался в мою память на всю жизнь. Хруст его проломленного черепа.       Я подбежала к маме, звала её, но ответа не было. Она лежала неподвижно, только текущая из порезов кровь струилась по её бледной коже. Это всё было так непохоже на мою маму. Это была уже не она. Её там не было.       Каждая секунда была на вес золота, и я сразу позвонила в службу спасения. Полиция приехала через тридцать пять минут, скорая помощь — через сорок две..       Не смешно ли, кого через такое время они идут спасать?       Я не успела, они не успели. Казалось всему миру было наплевать.       Мама к этому времени умерла от потери крови. Она была вся в синяках и порезах, пол был залит её кровью, там же валялись окровавленный молоток и нож. Отец — живучий гад, но остался инвалидом на всю жизнь. Парализовано всё тело. Такая жизнь ему будет расплатой — теперь он никогда никого не тронет. Даже хорошо, что он не умер, а останется неподвижным овощем — это лучшее наказание для него. Я злорадствовала этому, чтобы хоть как-то ощутить себя живой.       Конечно, моя дальнейшая жизнь так и не стала спокойным и безоблачным временем подростка.       Мои добренькие лицемеры-родственнички затянули на один лад: «Бедное дитя... Как же так...» Брехня полная. Да видели они всё и всё знали, просто не хотели ни помогать, ни брать на себя ответственности. Ладно, я понимаю их эгоизм, но вот эта жалость «космического масштаба» не к чему.       Конечно, возник вопрос о моём дальнейшем будущем: детдом или кто-то возьмёт к себе. Сложный выбор, ничего и не ждала, но угрызения совести людей делают свое дело. «Нельзя же бросать свою кровиночку!»       Меня взяла тётя, сестра отца. Не одуванчик вовсе, по характеру — вся в него, но помягче. Чувство вины тоже играло немалую роль, её кидало от «Голубушка, бедная моя девочка, прости, столько всего натерпелась», до «Дрянь мелкая, убить меня хочешь? Винишь меня?»       Не виню, не прощаю, дел мне до неё нет.       Она устроила меня на подработку — по моей просьбе, без принуждения, — и в зависимости от зарплаты я меняла место работы. Работать тяжело, но сидеть дома было бы невыносимо, а деньги давали мне свои возможности. Бывало, и нередко, что деньги забирали или крали, но я это пережила. Мстила, конечно. Но это всё в прошлом.       Её сын — тоже песня ещё та, отвергнутый сверстниками пятнадцатилетний болван, без месяца шестнадцатилетний — ко мне приставать начал. Что ж, пара угроз и синяков остановили его на время. Потом у него появилась девушка, отстал года на два. Затем они расстались, он начал пить, распускать руки — мне тогда исполнилось пятнадцать и я похорошела. Однажды он по-пьяни полез ко мне, я сбежала, а он сел за руль, пьяный олух, сраный эгоист, и сбил женщину с младенцем. Его посадили. Посадили на восемь лет... Всего восемь! Да ещё с условно-досрочным. Тетя ударилась в горе, винила всех, особенно меня, но конечно — ни себя, ни его. Особенно его обеляла.       Она тоже стала попивать, и иногда, когда она напивалась в стельку, у нее просыпалась совесть и начинало что-то доходить. Она тогда молила всех о прощении. Потом трезвела и снова винила всех в своих бедах. Снова избивала меня, жаловалась всем, какая у неё жизнь херовая. Выгоняла меня из дому, орала. Своё горе она пыталась утопить в алкоголе. Но в итоге топила свою жизнь, пробивая раз за разом дно, когда казалось — куда уж дальше?       Такая жизнь — полное разочарование, это совсем не та красивая картинка, о которой мечтают все.       Неужели, когда мы рождаемся в этом мире, за нас уже предопределен план жизни, и не важно кто ты? Нам твердят, что все «уникальны и неповторимы» но так ли это? Разве этот план не универсальный для всех? Учеба, работа, семья, смерть — вот стандарт этого мира. Нам навязывают ценности, как жить. По сути, каждый из нас — это следствие того, что ему вложили в голову, не он сам, не настоящий. Всё это повторение — может, чужих ошибок, может, чужого счастья. Оригинальность нынче редка, всё заурядно. Я не фаталист. Судьбы не существует, ничего не предрешено, но, живя в таких условиях, смотря на это каждый день и не видя ничего более, ты хочешь всё это заглушить, насладиться хоть чем-то, поэтому сам того не замечая, часто ты и сам превращаешься в эту грязь. Скатываешься по наклонной и делаешь те же ошибки, на которые смотрел в детстве и захлёбывался слезами. Только сейчас слёзы редкость, чёрствость — навык современных людей. Выживать так легче, по себе знаю.       Добрые люди есть, я о них слышала, но они как единороги в моей жизни. Я не единорог. Сложно быть доброй, когда даже о себе позаботится не можешь. Волноваться о каждом, быть слабой, чувствительной — не для моей реальности. Это слабость, которую тут не простят, она может сломать тебя окончательно, исчерпав все силы.       Сломавшись ты не сможешь собраться, ведь ты не герой фильма, где сколько бы трудностей не было, он не сдаётся. «Ты — просто маленький человечек против реальности, которой до тебя и дела нет». Это даже не бой, тут по умолчанию ты проиграл, поэтому даже не стоит выдумывать себе что-то.       Что я буду делать дальше?       Есть ли у меня мечта?       Нет, у меня нет ничего. Я ничего не ожидаю, чтобы потом не разочароваться, ничем не дорожу, чтобы больно не было это потерять.       Жить, работая, как ломовая лошадь или захлебнуться в болоте пьянства? Не вижу смысла, лучше я просто уйду, сразу перейду к заключению, чем провалюсь в любую из этих двух ям.       Мне пятнадцать и это моя жестокая истина. Моя истина не спасёт меня, она изнутри окутана беспросветной тьмой.       Это случилось два года назад. Тринадцатилетняя девчонка, сидящая в той темной детской, навсегда переменилась, став другим человеком. Рядом с ней не оказалось того взрослого, который бы помог ей излечиться и снова полюбить этот мир.       — Ма-ама... мама! — рыдала навзрыд измазанная в крови девочка, сидя рядом со своей мертвой матерью.       Открытые, застывшие и неморгающие глаза врезались в её память. Голубые, словно небо, но красные от боли. Мамины глаза.