Сломанный

Кэйа не знает, когда это началось. Возможно, когда Дилюк попытался его убить. А может, гораздо позже, когда эта самая попытка убийства уже успела закрепиться в его подсознании, и с приездом Дилюка стала чем-то уродливым, болезненным, сломленным. Кэйа и сам по себе сломленный. Или лучше сказать — сломанный. Сначала его пытался сломать собственный отец, оставив на виноградниках на попечении незнакомых людей. Тогда Кэйа справился, ведь Кэйа — сильный. Кэйа — последняя надежда своей нации. Ему нельзя было быть слабым, а уж тем более — сломанным. Так что он запирает боль подальше в своём сердце и зарекается показывать истинные чувства. Затем Кэйю пытались сломать лаской. Он — не привыкший к любви ребёнок. Все, что он знает — долг и холод, редкие «Ты молодец» от отца, когда ему удавалось сделать нечто поистине стоящее. Но на этом все. Именно поэтому, попав в семью Рагнвиндр, Кэйа едва ли не ломается в первый же месяц — наверно, даже день, кому он врет, — пребывания здесь. Почему-то добрый мастер Крепус совершенно не требует от него быть идеальным, тихим и послушным. Почему-то мастер Крепус просто так дарит ему собственную комнату, одежду и множество игрушек, совершенно ничего не требуя взамен. Почему-то мастер Крепус улыбается ему так же, как собственному сыну, и это убивает Кэйю изнутри. А Дилюк? Солнечный, милый, улыбчивый Дилюк с веснушками по всему лицу, особенно расцветающими на летнем солнце, щербинкой между передними зубами, которая станет практически незаметной, когда тот станет старше, рыжими непослушными волосами, которые из маленького рыбьего хвостика в итоге станут настоящей гривой. Дилюк дарит ему свои книги. Дилюк учит его читать и писать на общетейватском языке. Дилюк засыпает с ним в одной постели, когда его мучают кошмары. Дилюк, Дилюк, Дилюк… Дилюка в жизни маленького Кэйи становится так много, что совершенно неудивительно, почему тот в итоге привязался к нему. Привязался, чтобы не сломаться. Кэйю пыталась ломать собственная ложь. С самого первого дня на винокурне Кэйа лгал. Лгал, что отец оставил его одного, ушёл за виноградным соком и больше не вернулся. Лгал, что не помнит, откуда они пришли. Лгал о том, что у него все в порядке. Лгал даже насчёт глаза и деда пирата. Вся жизнь Кэйи была сплошной ложью, пожирающей его изнутри, убивающей, расчленяющей, ломающей. Однако прежде чем Кэйа ломается окончательно, он получает избавление — смерть Крепуса. Это должно было стать тем, что доломало бы его окончательно, и, видимо, поэтому приводит к раскрытию правды. Возможно, Кэйа хотел, чтобы его, наконец, сломали, разорвали на кусочки, ничего от него не оставили. Он ведь это заслужил. Всегда заслуживал. Как ни странно, его желание сбывается. В конце концов, его ломает тот, от кого он совершенно этого не ожидает — его названный брат, его первая любовь, его огонек. Дилюк. Это Дилюк первым замахивается мечом. Это Дилюк первым начинает кидаться оскорблениями. Дилюк — тот, кто выпускает в него огненного феникса. Дилюк — тот, кто хотел его убить. Наверно, он этого заслужил. Наверно, так было бы лучше для всех. Наверно… Тогда почему же это так больно? Когда Кэйа желал оказаться сломанным, он не думал, что это окажется настолько ужасной участью. И вот Дилюк уходит. Уходит из Монда, оставив свой глаз бога, винокурню и Кэйю вместе с ними. Кэйе кажется, что так будет легче. Но легче не становится. Теперь к кошмарам о том, как Дилюк его убивает, прибавляются те, где тот умирает сам. Кэйа устал просыпаться в холодном поту, устал делать вид, что все в порядке. Устал жить. Первую попытку умереть Кэйа предпринимает спустя полгода после смерти мастера Крепуса, на свой день рождения. Когда никто, кроме сослуживцев, не приходит его поздравить, на него, наконец, обрушивается оглушающее осознание. Мастер Крепус мертв. Дилюк теперь его ненавидит и бродит где-то далеко от дома. Он теперь совсем один. Рука сама тянется к ножу. Он просыпается в соборе Барбатоса, окружённый монахинями. Джинн стоит рядом — уставшая, как сам Кэйа, и безумно печальная. Кэйа одними губами шепчет извинения и просит никому не рассказывать. Это остаётся между ними. Мысленно Кэйа радуется — на еще одну ложь становится меньше. Теперь под его повязкой по-настоящему ничего нет. Он закончил начатое Дилюком. Вторую же попытку умереть Кэйа полностью вплетает в свой образ жизни. Постоянный риск жизнью. Опасные маневры. Алкоголь. Кэйа убивает себя медленно, но верно. Это оказывается на удивление удовлетворяюще. Ломать уже нечего, однако всегда можно попытаться измельчить осколки в труху. Этим он и планирует заняться в ближайшие годы. Всё идёт своим чередом. Работа, таверна, дом. Работа, таверна, работа, дом. Работа, работа, работа, таверна. Дом? Стоит ли ему называть эту квартиру домом? Но где же тогда этот самый дом? На винокурне? Там, где Кэйю попытался убить он? Тошнота вновь подкатывает к горлу. Руки начинают трястись. Кэйа делает несколько прерывистых вдохов. Ему нельзя думать об этом. Ему нужно оставаться сильным. Сломанный, но сильный. Какая ирония. Кэйа горько усмехается, прежде чем встать с кровати. Впереди его ждёт новый день. Новый день встречает его рыжими волосами, собранными в низкий хвост — совершенно не ухоженными и будто свалявшимися, — выцвевшими, практически невидимыми веснушками, померкшей улыбкой и холодными рубиновыми глазами. Его личный кошмар как ни в чем не бывало входит в город спустя много лет отсутствия. Кэйа не чувствует радости, облегчения или любви. К своему сожалению и ужасу, от страха Кэйа едва не падает прямо на улице. Руки дрожат, ноги подкашиваются, дыхание спирает, а к глазу подкатывают слезы. Но почему? Это же Дилюк. Его огонек. Его названный брат. Его первая любовь. Почему вместо счастья от осознания, что тот жив, здоров и вернулся в родной город, Кэйа чувствует животный ужас? Что же?.. Ах, да. Дилюк ведь хотел его убить. Кэйа не знает, как доходит до собора Барбатоса. Не знает, встретил ли Розарию по пути или та приняла его уже на месте. Однако следующее, что он помнит — это успокаивающий холод, обволакивающий его со всех сторон, и мягкие объятия. Кэйа снова может дышать. Но сможет ли, если (когда) увидит Дилюка вновь? — Тебе нужно избегать его. Он вызывает у тебя панические атаки, — строго, но мягко произносит сестра Розария, убирая синий локон Кэйе за ухо. — Что? — тупо переспрашивает Кэйа, наконец-то переводя на Розарию более-менее осмысленный взгляд. Розария смотрит на него, как на умственно отсталого. Конечно же, Кэйа знает, что такое панические атаки, и она знает, что он знает. Кэйа живёт с ними уже много лет: время от времени те нарушают его относительный покой своим внезапным возникновением по поводу и без. Однако почему-то до этого момента Кэйа не задумывается, откуда же те изначально появились. А ведь причина всегда была на поверхности. Причина только что вернулась в Мондштадт. — Если хочешь нормально жить, тебе нужно его избегать, — повторяет Розария, несильно нахмурившись, но, увидев, что Кэйа еще не приходит в себя, примирительно вздыхает, добавляя: — Или научиться принимать его, — звучит так, словно Розария и сама не верит в эти слова. И ее можно понять. Кэйа бы искренне хотел принять Дилюка обратно в свое сердце. Вот только как ему научиться принимать причину своих ночных кошмаров о собственной смерти — он не знает. Огонь все ещё вызывает в нем не самые приятные ощущения — по началу, Кэйа вообще сидел в холоде и темноте неделями. Он не мог готовить себе самостоятельно, из-за чего приходилось питаться едой на вынос, а в походах и вовсе перебиваться фруктами и чем-то, что не нужно готовить на костре. Кэйа не мог сражаться с хиличурлами, носящими эти бездновы факелы — стоило ему увидеть хоть намек на огонек, как меч опускался сам собой, а к глазам подкатывали слезы. Но хуже всего Кэйа себя чувствует, когда вспоминает о несчастном случае в Спрингвейле. Тем летом из-за жары загорелся дом, из которого не успели выбраться люди. Тем летом уже капитан кавалерии Кэйа Альберих не смог даже подойти к горящему дому — он слышал крики людей оттуда, слышал, как те молили о помощи, постепенно стихая под натиском, но мог лишь беззвучно плакать, дожидаясь, пока его найдет Джинн. Кэйа все еще винит себя за тот случай. Понадобились годы, чтобы вновь впустить огонь в свою жизнь. Быть может, у него получится впустить и Дилюка? Слабая надежда поселяется где-то в сердце против его воли. «И все-таки хорошо, что он меня ненавидит», — думает Кэйа, стараясь хотя бы начать наблюдать за (не) братом издалека. Дилюк очевидно не хочет даже разговаривать с Кэйей, и это приходится ему на руку — едва ли он бы смог даже поздороваться с ним без дрожи в голосе и непрошенных слез. Нужно дать себе время и, быть может, они смогут хотя бы немного поговорить. В присутствии кого-то другого, конечно же. Со временем и правда становится легче, и вот однажды Кэйа ловит себя на том, что садится за один из ближайших столиков в таверне и даже фальшиво улыбается Дилюку, который в ответ дарит ему максимально хмурый взгляд. На самом деле, возможно, Кэйа все еще любит его. Не как в детстве или в юношеском возрасте — сейчас он слишком сломан для этого. Однако где-то в глубине души Кэйа — на пятый месяц попыток находиться с Дилюком в одном помещении и не заплакать при этом, — и правда хочет нормально поговорить с ним снова. К сожалению, жизнь оказывается не самой приятной штукой, а Архонты по-прежнему не слышат молитв грешника из Каэнри’ах. Кэйа понимает, что, наверно, никогда не сможет нормально поговорить с Дилюком, когда они все же остаются наедине. Это происходит случайно — Кэйа, внезапно решивший проверить собственную выдержку и сесть за барную стойку поближе к Дилюку вместе с одним из своих сослуживцев, за выпивкой не замечает, что подчиненный уходит, а за ним и остальные клиенты. Время работы уже подходит к своему завершению, и Дилюк в любом случае бы всех выгнал, чтобы закрыть таверну. Именно это он и планировал сделать, возвращаясь в основной зал, когда рубиновый взгляд внезапно натыкается на сидящего за стойкой капитана кавалерии, допивающего очередную Полуденную смерть. На Кэйю не похоже — обычно тот уходит из «Доли ангелов» задолго до закрытия. Судя по всему, сегодняшний день — большое исключение. — Капитан Кэйа, мы закрываемся. Прошу Вас покинуть помещение, — спина Кэйи напрягается. По ушам ножом проходится это «капитан Кэйа», а от холодного тона хочется убежать далеко-далеко и спрятаться в своем (не) доме. Однако Кэйа не может даже встать: его ноги прирастают к месту, руки, до этого спокойно покоящиеся на стойке, сжимаются в кулаки, а дыхание застревает где-то в горле. Только не это. — Капитан Кэйа, — раздраженнее добавляет Дилюк, заходящий обратно за барную стойку, чтобы установить с последним клиентом зрительный контакт. Если бы Кэйа мог, он бы закрыл глаза вовсе, но все, что ему остается — это наблюдать. Рубиновые глаза, в которых пусть больше и нет той бури злости, но все еще наблюдаются ее отголоски, заставляют Кэйю издать хриплый выдох. — Кэйа?.. — уже растерянно спрашивает Дилюк. Раздражение в рубиновых глазах меняется на небольшое беспокойство — наверно, у Кэйи на лице написано, что он не в порядке, но Дилюк все равно уточняет, просто чтобы быть уверенным: — Ты в порядке? — и, Архонт бы его побрал, тянет к нему руку. В глазе все меркнет. Слышится громкий звук. Кажется, падает стул. Плечо немного болит. Или падает он? Кэйа открывает глаз. Дилюк, по-настоящему напуганный состоянием (не) возлюбленного, нависает над ним, пытаясь выяснить, что происходит. — Кэйа? Что случилось? Тебе дурно? — Кэйе хочется закричать, чтобы Дилюк его не трогал, чтобы убрал от него свои руки, чтобы свалил отсюда и оставил его в покое, но все, что у него получается издать — это позорный скулеж, когда Дилюк все-таки касается его лба. — Тебя трясет, — недоуменно произносит он. Дилюк не знает главного — Кэйю трясет от ужаса. Рыжий хвост, переброшенный через плечо, цепляет внимание синего глаза, и Кэйа чувствует, как начинает задыхаться на самом деле. Меч. «Я тебя ненавижу!». Пламя. Феникс. — Кай! — отчаянно восклицает Дилюк. Но Кэйа уже не слышит. Мыслями Кэйа сейчас там. Там, где много лет назад вместе с отцом умер тот, кого Дилюк считал своим названным братом и возлюбленным. Кажется, Кэйю берут на руки, но он не слышит. Кажется, Кэйа даже не пытается сопротивляться, когда его укладывают куда-то и дают что-то выпить. Кажется, кто-то разговаривает возле его кровати. Но Кэйа не слышит. Кэйа слышит только «Я тебя ненавижу», отдающее в ушах родным голосом; звук пламени, пожирающего его одежду; звук ножа, вошедшего ровно в его глазницу: недостаточно, чтобы убить — достаточно, чтобы лишить глаза. Кэйе больше не хочется ломаться. Кэйе хочется исчезнуть.

***

— Что с ним, сестра Розария? — в полголоса спрашивает Дилюк, краем глаза смотря на лежащего на кровати Кэйю. Тот приходит в себя — судороги сходят на нет, однако неожиданно поднимается жар. Сестра Барбара объяснила его реакцией на стресс. Это Дилюк понимает, поэтому в ответ сдержанно кивает. Единственное, чего Дилюк не понимает — от чего же у Кэйи такой стресс. Тот выглядит по-настоящему истощенным. — Ты когда-нибудь слышал о панических атаках? — спрашивает Розария в ответ. Сестра сама по себе выглядит довольно недружелюбно, а с Дилюком будто бы становится раз в сто грубее и холоднее. Дилюк не понимает почему, но вопросов на этот счет не задает. Не его это дело. — Нет, — мотает головой Дилюк. Все же он не врач, чтобы знать о подобном. — Паническая атака — это внезапный приступ неконтролируемой тревоги. Человек, испытывающий ее, задыхается, его сердце быстро бьется, из-за чего могут начаться другие последствия вроде обморока капитана Кэйи, — сухо объясняет Розария, следя за изменениями в выражении Дилюка. Тот выглядит задумчиво, пока что не проявляя иных эмоций. — И что же могло ее вызвать? — Дилюк спрашивает так, будто на самом деле не знает ответ. И, Розария может поспорить, тот и правда его не знает. Каков дурак — владелец крупнейшего бизнеса по производству вина в Тейвате. — А ты не догадываешься? — вопрос звучит грубее, чем планировалось, однако извиняться она не собирается. Не заслужил. — Нет, — растерянно отзывается Дилюк, моментально теряя любую уверенность. В конце концов, откуда ему знать, от чего у Кэйи могут быть панические атаки? Она случилась так внезапно — возможно, тот подумал о чем-то не том или вспомнил что-то дурное. Мыслей Дилюк не читает. — Ты — причина, — решает не увиливать Розария, прищуриваясь. Она выглядит так, словно готова наброситься на него с ножом прямо здесь и сейчас. Возможно, она бы так и сделала, если бы не знала, что буквально за стенкой находится невинная сестра Барбара. Ранить ее чудную душеньку Розарии совершенно не хочется, поэтому приходится отложить мысли об убийстве в дальний ящик. — В смысле? — лицо Дилюка становится еще более потерянным, а сам он будто моложе лет на пять. Он искренне не понимает, как может быть причиной такого плачевного состояния Кэйи. — Уже забыл? — Розария пытается намекнуть еще раз, однако в ответ получает лишь недоумение, и раздраженно вздыхает. — Ты попытался его убить, помнишь? Так ли странно, что при виде тебя он чувствует неконтролируемый страх и панические атаки? — Я… — слова сестры Розарии бьют по больному. Дилюк бы никогда не подумал, что та ночь оказала большое влияние не только на него, но и на Кэйю. С другой стороны, не то чтобы он вообще задумывался о состоянии Кэйи по-настоящему. Червячок вины начинает грызть его сердце где-то под ребрами. Они же любили друг друга. Так почему же?.. — Что «ты»? Кэйа месяцами пытался «приучить» себя к тебе, однако стоило ему остаться наедине с тобой, как весь его прогресс пошел коту под хвост, — теперь настроение Розарии хотя бы ему понятно — та просто переживает за друга. Неудивительно, что его не хотели пускать к Кэйе в палату. — Ты знал, что когда он увидел, как ты входишь в город, упал прямо на улице? Если бы я не оказалась рядом, не знаю, что бы с ним стало. — Не знал… — тихо отвечает Дилюк, чувствуя, как сердце ухает вниз. Это все его вина. Только его — с самого начала. Дилюк поднял руку на того, кого поклялся защищать; того, кого любил всем сердцем. Не просто поднял руку — он действительно хотел его убить. Чувство отвращения к самому себе подкатывает прямо к горлу. — Ну, еще бы, — Розария презрительно фыркает, а после добавляет: — Прежде, чем пытаться с ним поговорить, вспомни то, о чем я тебе рассказала. И прекрати его мучить. Может, хоть один из вас окажется благоразумным и отступит, — договорив, она проверяет состояние Кэйи и, убедившись, что тот еще спит, оставляет Дилюка одного. Возможно, ему нужно еще немного времени на размышление наедине с Кэйей — пусть и спящим. А Дилюку кажется, будто у него все органы вывернули наружу и заставили его же самого сожрать. Чувство вины перемешивается с горечью во рту. «Это ведь я его сломал».