О некоторых людях

Эти сложные отношения его утомляют. Дима видит его, когда заходит в гости. Видит его, когда Игорь задерживается и забывает об этом предупредить. — Подождёшь у меня, — говорит Игорь. И Дима каждый раз надеется на то, что в доме будет либо пусто, либо Костя, пытающийся из ничего сотворить обед. Но каждый раз там оказывается о н. Они не говорят отец-сын, они говорят. — Привет. — Привет, Дим. Как дела? Дима вежливый до одури, поэтому не говорит «не твоего собачьего ума дело», он говорит «нормально», что значит одно и то же. Что-то вроде: иди к чёрту. Тебя это не касается. Не тебе сейчас задавать вопросы. Костя видит эти натянутые отношения. Их видит и Юра, только что ему делать? Дима слушает только себя и, быть может, Игоря. Поэтому, когда Костя вечером усаживает сына за стол, он говорит ему: — Тебе нужно поговорить с Димой. — О чём? — О том, что развод родителей — нормальное дело. О том, что Юра ушел не от детей, а от жены, с которой они просто не сошлись. Так бывает. А ещё, что у Юры опасная работа. Что жизнь у него сейчас собачья. А раньше была ещё хуже. Поэтому какие выходные вместе? И что Диму он хоть и не видел, но знает о его успехах. И что это он, Юра, каждый новый год подсовывал под дверь карандаши и блокноты. И на день рождения это он подарил Диме его первый телефон. «Он пытался быть в его жизни», Игорёк, и пытается быть сейчас. — Понимаешь? — Костя смотрит ему в глаза. Костя юрину боль понимает досконально. Что его вину он ощущает своей виной. Что у них же могло быть всё так... точь-в-точь. Но Косте просто повезло чуть больше. Игорь вздыхает и обещает: поговорю. Обязательно поговорю. Ведь кому, как не Игорю знать, что такое расти в неполной семье. Что такое развод. И каково это быть воспитанным с чувством, что на целую половину тебя оставили. Игорь обещает. Игорь думает: ну, это же точно методика Димы — всё обсуждать, обо всём говорить. Ничего плохого случиться не должно. Но когда Игорь произносит и м я, Дима весь напрягается. Дима только это имя не любит всей душой. У них могли бы быть хорошие выходные. А выходит э т о. — Просто, он переживает. Просто? Вот это вот всё, по мнению Игоря, просто? Дима объясняет, почему это нихрена не просто и почему другим не стоит в это лезть. Кажется, это первая их ссора «всерьёз». И первое от Димы «не вмешивайся». Значит, вот она — семья? Игорь так злится в ответ, что хлопает дверью. Игорь думает: ну и пускай. Игорь думает: ну и подумаешь. Потом сам же будет извиняться за эти слова. Но Дима на перемирие не идёт. Игорь ждёт неделю. Ждёт вторую. И приходит сам. Говорит «прости». Говорит, что погорячился. Дима говорит, что погорячился тоже. — Давай не будем говорить о некоторых людях? — просит Дима. Игорь соглашается сходу, потому что только после «некоторых людей» понимает масштаб проблемы. — Не будем, — растерянно кивает Гром. О  н е к о т о р ы х? Это так Дима говорит о Юре, о своём отце? Даже здесь, думает Дима, даже в этом э т о т человек ему помешал. И Дима зол на себя за эти чувства. За то, в какое напряжение приходит, когда Юра делает вид, что между ними всё хорошо. Он, значит, интересуется, как у него дела. Как успехи. Он делает вид, что знает его, а Дима не может даже слово «отец» произнести, не то, что слово «папа». Это бесит. У них всё ненормально, и никогда, в общем-то, нормально не было. И Дима обещает себе: он не вырастет таким, как Юра. Не похерит свои отношения на пустом месте. И когда Игорь приходит мириться, Дима говорит ему «прости». Самое искреннее, на которое только способен. Костя интересуется: — Ну, как? Костя ведь замечает, что Дима не приходит к ним в гости. Обычно, если что, он уже тут. Ждёт, когда Игорь вернётся. Для него в доме даже отдельная кружка есть. Игорь на вопрос не отвечает, а только тяжело выдыхает. Не знает он, как это всё и на каком уровне у Юры с Димой отношения. Что-то между «я не знаю этого человека» и «я его не переношу, ничего о нём не говори». Костя обдумывает это дело и достаёт козырь из рукава. Козырь этот имеет и имя, и квартирку в десяти минутах от метро. — Федя, — говорит Костя. Игорь смотрит вопросительно. — Что дядь Федя? — Да если бы не дядь Федя!.. Слово за слово, решают так: Федя имеет удивительную способность людей рядом с собой объединять. Если бы не Федя, между Костей и Игорем отношения были бы чуть получше, чем у Юры и Димы, но в общих чертах картина была бы мрачной. Игорь в детстве к Феде хотел переехать жить. Потому что у Феди… у него, как дома. Как в семье. А у Кости две тарелки, сковородка и полупустой холодильник. Костя заботится о сыне в меру возможностей, Федя же выворачивается наизнанку. — И как это поможет? Костя говорит: Федя знает как. Если честно, Федя не знает к а к, и когда Игорь на ужин приводит Диму, он трёт затылок и просто говорит «ну, проходите». — Вы по какому поводу? — Да просто, — Игорь разводит руками. Федя наливает им чай. Федя ставит на стол печенье. Дима уже не так злится на Игоря, как неделю назад. Они просто решают не возвращаться к разговору про н е г о. Про некоторых людей. Встреча «да просто» и правда оказывается простой. И ничего им не даёт. Дима только с улыбкой замечает: — Дядь Федя крутой. Игорь говорит: да, крутой. Потому что про Федю говорят «хочу вырасти, как он», а про Юру — «кем угодно, но только не им». Их отношения не налаживаются. Сколько Костя ни смотрит, Дима всегда делает вид, что Юры в доме нет. Он всегда видит, как поджимаются его губы, прежде чем он отвечает, что у него всё нормально и нет никаких новостей. Юра чаще всего к Диме стоит спиной. Юра говорит, что иначе на него слишком больно смотреть. То есть, бывало ли у Кости так, что он стоял напротив Игоря и точно знал, что Игорь его ненавидит? Точно ощущал, что Игорь жалеет, что именно он, Костя, его отец? Жалеет, что он, Игорь, сын э т о г о человека? Юра не понимает всех причин этой злобы. Хотя бы по тому факту, что димина мама никогда не говорила о нём плохо. Никогда не была против их общения. Это Юра всё сам. Сам не оставался на новогодние праздники. Сам выбирал казино. Сам встречался с людьми, с которыми ни намеренно, ни случайно семью не построишь. Есть уже одна семья, и что с этого взять? Что с него, Юры, взять? Порой Костя думает, что Юра сам виноват. Настолько, что Костя эти мысли ненавидит. Потому что в другие моменты он видит, как Юра старается. Юра не делает хуже. Юра не становится травмой для своего сына (если только одной и если только по своему отсутствию). Но одна глубокая не хуже множества мелких. Костя может похвастаться наличию болезненности — его Игорёк к людям недоверчив, как он сам. Его Игорёк плохо сдерживает гнев. Имеет настолько тонкую мораль, что только себя и свои методы считает верными. Игорьку снятся кошмары, что он остаётся один, потому что Костя никогда не думал о безопасности. Игоря не водили в больницу за руку, когда он болел. Игоря водили в больницу, чтобы он навестил отца. Порой чего-то не совершить гораздо лучше, чем попытаться сделать и расхлёбывать последствия в кресле психотерапевта. Юра знает, что Костя так его успокаивает. И Юра говорит: — Да всё нормально. В смысле, между ним и Димой. Всё нормально. Это ведь нормально, когда никаких взаимоотношений нет? Это же лучше, чем та же ненависть или злость. — Но он тебя ненавидит, — говорит ему подсознание. Юра прокручивает в голове, как сквозь зубы Дима говорит «с мамой всё хорошо». Хорошо, потому что е г о нет рядом. Игорю дядь Юру немного жалко. Но если он скажет об этом Диме — Дима разозлится. Имеет ли он право на эту злость? Несомненно. Это ведь он, Игорь, подростком с дядь Юрой зависал дома. Это он, Игорь, умеет мухлевать в карты, потому что его научил дядь Юра. Это он поддерживал Игоря, когда он проигрывал в драках. Костя учил держать удар. Юра учил принимать поражения. — У меня сын тоже рисует, — как-то сказал ему дядь Юра. Игорь только в тот момент узнал, что у него есть дети. — Правда? — Ага. Тебе бы понравились его рисунки. Они правда отличные. — Я могу с ним познакомиться? Почему он не бывает у нас? Игорь не уверен, как сближаются семьи, но, кажется, если два человека начинают быть вместе, то знакомятся после семьями. Как с дядь Федей. — Я бы хотел, Игорь. Но не стоит. Не стоит. Игорь теперь понимает, почему это было вот так. Почему именно не стоит. Если б в тот момент Дима его увидел — он бы ненавидел его на том же уровне, на котором ненавидит е г о. И никакие «я его не ненавижу» не изменили бы исторический ход. Войны начинаются не с ненависти. Дима говорит, что не ненавидит. И никогда не добавляет «а». А я его люблю, а я его терплю, а я его уважаю, а я хоть что-нибудь к нему. Ничего. Абсолютное ничего. Игорь знает, что не должен ничего говорить о жалости. Не должен оправдывать или вмешиваться вообще. Он только благодарен, что дядь Юра никогда не знакомил его со своим сыном. Потому что дядь Юра знал, к чему бы могло это привести. Дядь Юра сделал всё, чтобы у них была возможность подружиться: он просто не вмешался. Просто взял и ничего не сделал. Всё вышло само. Игорь, признаться, это знакомство даже любит. Это то самое знакомство, о котором хочется рассказывать всем. А помнишь?.. А что я сказал?.. И как же пахло! Это было так ужасно, что теперь кажется смешным. — Ты ужасен. Нет, серьёзно. Просто невыносим! У Игоря и Димы хорошие отношения. Настолько хорошие, что Игорь не хочет вмешиваться. Не хочет усадить Диму и потребовать: прекрати. Взгляни на человека новыми глазами. Смени, в конце концов, очки. Диму не учили тому, чему учили его. Это не Дима в новый год наряжал ёлку и находил подарок под ней. Такой, после которого отец вздыхал «ну, Юр, ну зачем так тратиться, ты мне его избалуешь». Избаловать не получилось. Но Игорь забрал часть того, что принадлежало Диме. Всё то, что тот мог найти временами в подъезде и не знать, выбрасывать это или положить на стол. Мать ему говорила: Дим, всё в порядке. А Дима блокноты не брал месяцами, пока обида не становилась меньше желания что-то нарисовать. Кем бы ни был э т о т человек, думал Дима, он точно знал, какой толщины бумага должна быть для акварели. Дима рисовал. И Юра ведь оказался прав: Игорю очень понравились его работы. Какого-то чёрта вокруг Феди собрались люди, которые решили, что он отличный семьянин. А на минуточку, у него не было ни жены, ни детей. Это у этих двоих за спиной разводы и сыновья. У Феди — никого. Только они. — Ты ведь умеешь с детьми, — говорит Костя. — Умею, — отвечает он. Но вот важность: вокруг давно не дети. Игорь давно не мальчишка. Дима вот-вот пойдёт на повышение. Они взрослые люди, но от них чего-то требуют, как от детей. Отдай игрушку другому. Поговори с отцом, потому что так велено. Чувствуй не одно, а другое. — Хватит, — говорит Федя. — Бога ради, просто оставьте его в покое, если не умеете говорить. А с кем говорить? Дима не говорит. Дима цедит сквозь зубы, Дима пожимает плечами. Они чужие друг другу люди. И незнакомца было бы проще полюбить и принять, чем э т о г о человека, которого нужно внезапно назвать отцом. — Почему это так важно? Сам Юра ни о чём не просит. Сам Юра этот разговор ни разу не начинает. И Федя тоже видит — Юре нелегко. Но эта рана нисколько не кровоточит, иначе Юра бы заговорил. Высказал бы сомнительное: я ужасен, да? И улыбнулся бы нервно. Ужасен? Скажите, что да. — Почему это так важно? Костя пожимает плечами: и правда, почему? Долгие самокопания приводят к мысли. Это просто важно. Потому что на месте Юры мог бы быть любой другой человек. Этим другим человеком мог бы быть сам Костя. Когда он представляет, что Игорь его ненавидит, он чувствует, как всё внутри сжимается до маленькой точки, и взрывается чувством вины. Будто проебался не только со своей жизнью, но и с чужой. Одним выстрелом — сразу двух. Вот это победа. Дайте приз. — Ты говорил с Димой? Юра спрашивает прямо: о чём? — О ваших отношениях. Юра смеётся: а отношения эти, они хотя бы есть? Нельзя утверждать, что бог существует, потому что нельзя опровергнуть эту мысль в теории. Нельзя доказать, что чего-то нет. А доказывать, что что-то есть — это слишком сложно. Костя идёт от простого. Он говорит, что всё есть. Но Юры не было — это факт. Их отношений не было — тоже факт. А Костя ему говорит: попробуй. Костя понятия не имеет, что это такое, говорить с тем Димой, которым он становится рядом с ним. Костя говорит только с тем Димой, которого знают остальные и которого Юра видел только со стороны и по рассказам Игоря. Юра просто рад, что они друг у друга есть. А всё остальное… оно и неважно. Но Юра, на всякий случай, Косте обещает — «я с ним поговорю». Никто ведь не докажет отсутствие. С этого дня они могут поверить в макаронного монстра и в то, что между ним и Димой существует хоть какая-то связь. Докажи обратное. Федя начинает осторожно. Он сначала прощупывает почву, а потом только говорит: — Намаялся ты с ним, да? Дима улыбается. Игорь пьяным засыпает прямо в кресле. Федя накрывает его пледом, а Диму приглашает на кухню. Это они выпили немного, всё остальное вон уже в Игоре спит. — Да какое там, — Диме немного неловко. Будто его пытаются похвалить за то, чего он не делал, но очень бы сделать хотел. — Уж я его знаю, — улыбается Федя. — С Игорьком бывает ой как непросто. Вообще-то, думает Дима, с ним часто бывает непросто. Но простого Дима и не искал. — Интересно так бывает, — Федя руками обхватывает кружку горячего и ароматного. — То, как меняются люди с другими людьми. Ага, хмыкает Дима. С чем ему тут поспорить. А Федя продолжает: — Игорь становится рядом с тобой лучше. Такие ведь и должны быть отношения, да? Когда ты становишься лучшей версией себя. Может быть, в этом и есть суть всех отношений? Но не все отношения этого дают. — Это и интересно, — резюмирует Федя. — Некоторые люди действительно становятся лучше, когда встречают других людей. Да? Дима соглашается и взгляд опускает в кружку. У него стойкое ощущение, что теперь они говорят не об Игоре. Далеко не о нём. Дима ревность не испытывает, даже когда Игорь говорит, что дядь Юру знает и любит, как часть своей семьи. Это ведь хорошо, говорит ему Дима. Дима и сам семью свою любит. Маму. Сестру. Даже тех её кошек, что она притащила с улицы домой. Он и Игоря любит. Это ли не главное? — Приходи на ужин, — просит Игорь. Дима понимает, что это важно, потому и соглашается, и только после Игорь добавляет: — там и дядь Юра будет. Добавляет так примирительно, будто заранее извиняется. Дима говорит «хорошо». Просто хорошо. На Игоря он больше не злится, даже если Игорь нарушает своё обещание. Неловко. Вот, что думает Дима, стоя посреди чужой кухни и пытаясь делать вид, что он в ней один. Дядь Федя говорит, что магазин у них прямо в доме — нужно только спуститься. И уходит за молоком. Игорь в гостиной и пытается настроить приставку для телевизора. Где Костя — никто не знает. А Юра, вот, на кухне. У него руки в муке, как и у Димы. И они стоят, потому что… ну ни молока, ни яиц в доме нет. Дима предполагает, что эти продукты должен был докупить Костя. Но что продукты, что сам Гром… отсутствуют. — Нам теперь так сидеть? — Юра растерянно смотрит на свои штаны. Они тоже в муке. Дима, если честно, совсем не лучше. — Стоять, — поправляет Дима. Сесть они не могут… в муке же. Игорь в гостиной ругается на приставку. Дима невольно улыбается: это же Игорь. Он говорит с предметами, которых не понимает. Краем глаза он замечает, что Юра улыбается тоже. — Может, ему помочь? — предлагает Юра. Дима качает головой. Он так и говорит: «пусть мучается». Юра смеётся вслух. За весь месяц этот разговор у них самый длинный. И он не заканчивается на этом, что Диму очень удивляет. — Чёрт, у меня мука… Юра волосы трогает всего двумя пальцами, и его пряди от этого становятся светлее. Кто вообще ставит тесто на молоке? Можно было и воду использовать… — Лучше не надо, правда, — Дима смотрит, что Юра головой пытается встряхнуть. — Помой руки. Им же никто не запрещал. Инструкция «так, стойте и ждите» точно не подразумевала «стойте в муке и вообще не шевелитесь». Юра руки моет, и он, видимо, не самый умный, что этими влажными руками снова касается прядей. Матерится не лучше, чем Гром. Дима сам моет руки, стараясь сдержать улыбку. Он не злорадствует, честно. Просто… это же как дважды два… Мука и вода. — Возьми, — Дима руки вытирает полотенцем, и его же протягивает Юре. Тот благодарит. Он забирает полотенце. И когда они касаются друг друга через эту ткань (так, что даже тепла чужого не почувствовать) — ничего не происходит. Мир внезапно не начинает рушиться. Они так и стоят на кухне. А потом приходит дядь Федя. И всё остаётся… в порядке? Бывают дни, когда Игорь очень сильно злится на отца. В такие дни он ничего не говорит. И Дима знает: лучше не мешать. Если Игорь сам захочет рассказать — он расскажет. И в этот раз он действительно хочет. Поэтому разговор случается после обеда и двадцатиминутного игнорирования друг друга. Игорь начинает: — Я, наверное, не должен реагировать так… Дима говорит: нет, должен. Он ещё пока деталей не знает, но если Игорь злится, значит есть причина. И преуменьшать его чувства он никак не намерен. Другое дело, что сейчас Игорь подвергает ситуацию анализу. И если Игорь решит, что степень выраженности его чувств на самом деле другая, то так и быть. Тогда можно реагировать и поменьше. И молчать не по двадцать минут. — Что случилось? Игорь говорит: да ничего. Просто целые годы проходят, а человек никак не меняется. И обещания свои не держит. Вот если Игорь откроет свой дневник, который он вёл с семи до шестнадцати лет, там насчитается такое количество «мы с тобой обязательно», что… все слова сразу теряют значение… Понимаешь, Дим? В Таджикистане горы занимают девяносто три процента территории. У Игоря в дневнике и в памяти девяносто три процента «золотых гор» из «я тебе обещаю». Там написано: «сегодня отец». Там написано в шутку «Константин Игоревич». Там написано «он сказал». Там столько заместительных и безымянных слов. И ни одного «папа». И это Игорь считает, что у Димы плохие взаимоотношения с отцом? У Димы его просто нет. А Игорь просто грустно смотрит в стену. Ему может быть десять лет, может быть пятнадцать, может быть двадцать три. Но он всегда реагирует одинаково. «Обещал и не выполнил». На что вообще рассчитывать? Приоритеты у Константина Игоревича ясны. В эти приоритеты Игорь не входит уже как двадцать пять лет. Дима вздыхает, перебирается к Игорю на пол, и мягко толкает его в плечо. — Что тебе пообещали? — спрашивает. «Да так». — Может, я могу это исполнить? Дима, конечно, может. И сделает. И если Игорь перестанет так сидеть, у них даже что-нибудь получится. Дима ждёт, когда Игорь начнёт улыбаться. Спустя неделю всё становится хорошо. Дима из кухни слышит возмущённо-смешное «да, пап». И вроде становится даже мирно. Игорь свои обиды забывает, как нечего делать. «Ну, мы же семья». Дима, конечно, понимает… хотя и не особо. Он пытается понять и пытается примерить на себя это «нельзя же всю жизнь обижаться». Но если бы были обиды, было бы и что прощать. Но если нет никаких обид? Чего и кого Диме прощать? Дима наблюдает, как Игорь по-мальчишески пытается увернуться от руки отца. Костя кулак точно впечатывает в макушку. И никакое «пап» его не останавливает. Диме нравится то, что в квартире они втроём. Нет четвёртого лица. Того призрака, который всегда где-то рядом. Пытается наследить. Пытается оставлять подарки. — Ну, — Костя из кухни кричит, — ты там долго со своим блокнотом возиться будешь? Игорь уже на твою порцию позарился. Дима блокнот закрывает. Костя готовит… сносно. Особенно, если ему приносить продукты. Сам не покупает, ну а Дима уж не готов есть слипшиеся макароны с майонезом. Поэтому с пустыми руками не приходит. — Ну? — Костя смотрит, как Дима садится за стол. — Это что? — смеётся Дима. Ему пять? Семь? Он должен есть яичницу, выложенную в форме лица? Ну, он съест, никаких проблем. Только что на это отвечать. — Спасибо? — Молодёжь, — цокает Гром. — Никакие труды не ценит. — Нет, нет, спасибо, всё аппетитно. Гром закуривает в гостиной, потому что на кухне едят. Ему уже не нужно ломать голову над тем, чем бы накормить Игорька. Игорь уже сам… всё сам. Поэтому Костя готовит завтрак по случаю того, что Дима остался на ночь. А если гости — накормить их дело обязательное. Тем более, Дима продукты к ним тащит, как к себе домой («он даже к себе так не тащит, па»). — Всё детство это ел, — с ностальгией вспоминает Игорь. Дима вспоминает, что в детстве ел он. Это было такое простое разнообразие, что ничего конкретного не выделяется. Просто блеклые картинки на фоне грязной громовской плиты. Имея столько всего, как можно чувствовать себя обделённым? Дима жуёт картошку и думает: может, это он сам лишает себя возможностей. А, может, нужно прекратить об этом думать. Федя часто говорит правильные вещи. Сейчас Федя говорит: — Он тебя не ненавидит. И кто Юра такой, чтобы усомниться? Не ненавидит, так не ненавидит. Это даже лучше, чем разговоры о том, что он должен сделать. Чем убеждённость Кости в том, что связь с детьми поддерживать нужно. Но из них двоих это он оставил сына на своё воспитание. Юра поступил с точностью наоборот. — Да даже если бы и ненавидел, — говорит Юра. — Разве был бы он неправ? Будто нужно его любить просто за то, что он где-то там есть. Не так выстраиваются отношения. Не так люди начинают друг друга уважать. Дима на днях сидел с ним за одним столом. Юра увидел, что он пишет портрет. — Здорово у тебя получается, — сказал Юра. — Ага. — Ты молодец. Это браво. По-настоящему браво. Дима ничего не ответил. Но Дима кивнул. Вот их отношения длинною в тридцать секунд. Чего они от него хотят? Беседы по душам о том, что он не бросил, что это обстоятельства. Что если бы другая работа — он бы сразу в семью с головой. Костя просто не может принять, как факт — Юра сбежал и для семьи ничего не делал.  Костя с высоты своих теоретических предположений, пытается Юру обелить. «Ну вот если бы не это и не это». Вот если бы Юра был, как Федя. Или хотя бы как дворовая шавка у них на районе. То тогда бы д а. Тогда бы всё запестрило другими красками. Тогда бы Костя сказал: такого человека можно любить. А такого, каким Юра является сейчас, нужно в первую очередь оправдать. Хотя бы в своих глазах. Костя же не мог полюбить т а к о г о. — Он тебя не ненавидит, — повторяет Федя. — Он просто тебя не знает. Игорь скребет указательным пальцем щеку, потом этим же пальцем нажимает на кнопки. — Как там Дима? — интересуется Юра. Они, в конце концов, сидят за одним столом. Они могут себе позволить этот разговор. — А? — Игорь взгляд на него поднимает. — Да хорошо. Вы сами можете спросить. Может. И Юра может получить в ответ «нормально». Ничего нового. Ничего стоящего. Ничего того, что Дима Юре захотел бы рассказать. Юра говорит «ага». Он обязательно спросит. Может, через неделю. Или через месяц. Когда они снова пересекутся в квартире Грома, чтобы отвести взгляд. Это ведь даже не странно, да? То, что они состоят в таких отношениях… — Чай остыл, — говорит Юра. Игорь смотрит в кружку — и правда остыл. Юра добавляет ему кипяток за «спасибо, дядь Юр». — Сейчас Дима придёт, — говорит он. Телефон его как раз вибрирует в руке. — Нальёте ещё одну кружку? Юра наливает для Димы чай (тот, скорее всего, теперь к нему даже не прикоснётся). Дима заходит в квартиру спустя минуту-другую. — Ты опять с телефоном? А как же цифровая деменция? — Дима не сдерживается от усмешки. — Уже настала? Возраст ещё не позволяет, отвечает Игорь. Дима садится за стол. Юре так жаль, что кружку он ставит в его присутствии. Схитрить бы и опередить само время — и всё было бы в порядке. Но Дима будто бы не замечает. Он бросает «спасибо», и сморит на телефон в руке Игоря. — Можно считать, что подарок тебе понравился? — Я надеялся, что мы никогда не перейдём к таким отношениям, когда нужно дарить не хрень. Дима поправляет очки и пожимает плечами важно: хороший же подарок. Первый глоток чая он делает не смотря на Юру. Второй — уже поглядывая на него украдкой. — Как ваши дела? Юра спасается от вопроса «как твои дела». Он говорит — ваши. Он говорит это буквально. — Нормально. Вот, обзавёлся новой покупкой, то есть подарком, — Игорь телефон из рук всё утро не выпускает. Так, для протокола. — Теперь должен ломать голову над тем, что дарить в ответ. — Ты можешь не дарить, — подхватывает Дима. Игорь хмыкает «ага». Знает он, что н е  м о ж е т  н е. — Могу подсказать, — Юра уточняет на всякий случай: — с подарком. Игорь смотрит этим взглядом-сомнением. Взглядом с пренебрежительным вопросом-уточнением «вы?», из всех людей именно в ы? Он хотя бы догадывается, как это болезненно режет что-то внутри? Хотя Юра это сомнение понимает. Кому, как не ему, ничего не знать о своём сыне. Даже сыном вслух его не называть. Но Юра, между прочим, подарки делать умеет широким жестом. А Игорь, кажется, всё утро о таких жестах и думает. Чешет щёку и ворчит: что теперь способно переплюнуть телефон? Юра же может помочь. Игорь, пожалуйста, прекрати так смотреть. На удивление, Дима в кружку говорит: «решено». — Что решено? — не понимает Игорь. — Тебе помогут с выбором подарка. Так что прекращай изображать такое страдание. Юра со свистом втягивает воздух. Юра улыбается и по-шутовски кланяется над столом. — Помогу ему, чем смогу. А какой повод? Дима с Игорем переглядываются. Дима отвечает: три года. Такая дата заслуживает в подарок чего-то стоящего. Юра обещает помочь. Юра так за них рад. Юра не знает, кому об этом рассказать, поэтому он говорит об этом Косте. Костя смотрит на него и говорит весомое «и что в этом такого». Костя не понимает. А у Юры на репите в голове вопрос: «а вы как?» А как он? За утро заново научился дышать. Уместил свои новости в парочку предложений, чтобы не напрягать. Продлил этот диалог на ещё несколько фраз. Это ли не его личный успех? Но как же сложно радоваться остальным. А Юре нужно поделиться, иначе это его сожрёт. — Ну, так-то я рад, — спохватывается Костя. Важно замечает: — аж целый вопрос. — И не один. Костя в голове пытается прикинуть этот диалог. Вот Дима и Юра сидят за одним столом. Игорь принимает душ, потому что Диме стоит заранее говорить, что они пойдут в приличное место и недостаточно будет натянуть вчерашнюю футболку. Так вот. Значит сидят они и Юра задаёт вопрос, на который Дима отвечает несколькими словами. И вот удивление — он спрашивает в ответ. Как Юра. Как у него дела. Будто Диме не плевать (а, скорее всего, ему всё же немного плевать). Юра рассказывает это так: они действительно сидят. Юра спрашивает на удачу: — Как твои дела? Дима сначала пожимает плечами. Только потом он говорит, что всё в порядке. Что его даже не раздражает, что Игорь забывает о времени и никогда не собирается вовремя. Последнее, правда, он говорит намеренно громко и явно не для него, не для Юры. — А вы как? — Дима на Юру смотрит не больше пяти секунд. Потом он сморит куда угодно, но не на него. Такое чувство, что Диме самому не по себе. Ну надо же. Задал вопрос. Он просто взял это и сделал. И снова — ничего. Ничего, блять, не изменилось. Ничего страшного, блять, не случилось. Юра нервно облизывает губы, и тут же отвечает: — Да, хорошо, — отвечает, — работы сейчас умеренно, — отвечает, — я… вот. Здесь. Здесь — это у Кости. Здесь — это у Феди. Здесь — это где угодно, но не в своей квартире. — Дверь поставили, — замечает Дима, — явно не идея дядь Кости? Юра смеётся: не его. — Это, вообще-то, Федя. Но ставить пришлось самому. Костя вернулся, а дверь уже есть. И ничего с этим не сделать. Костя как-то ему сказал, что дверь эту вынес сам. Просто Игорёк был маленький и любил часами в теплой ванне сидеть. А Костя не особо жаловал сидеть рядом. А без двери он видел, что с Игорем всё в порядке. Где бы по дому ни ходил — а с Игорем всё в порядке. — Хорошая идея. Юра кивает. Хорошая. Игорь выходит из душа и Диме говорит «идём». Они собираются. Они это делают. И на прощание Юра слышит… Говорит, что это было на всю квартиру. — Он сказал мне «хорошего вечера». Он попрощался, Кость, представляешь? Костя говорит «представляю». Он-то уже перестал на этот счёт реагировать, спорить и ругаться. А тут… может, и не зря с Игорьком говорил? Юра же буквально светится от радости. Им вовсе не обязательно сидеть на одной кухне и говорить. Игорь занят своими делами. Костя — своими. В общей картине оба хмурятся и смотрят на свои кружки. Костя дергает уголком губ. Игорь тихо хмыкает. Костя тихо хмыкает. Игорь дёргает уголком губ. — Порой вы так похожи в мелочах, что мне становится страшно, — улыбается Юра. На самом деле, ни черта ему не страшно. Это слишком забавно и в какой-то мере... очаровательно? Только когда оба Грома синхронно к нему поворачиваются, он вздрагивает и приподнимает руки. — Я предложить хотел, — говорит Юра. — Новый год отметим, может быть, вместе? Ясное дело, что вместе, говорит Костя. Об этом можно было и не говорить. — Дима звал к себе, так что я с вами буду только до часов одиннадцати, а потом — к нему. — Он хотя бы зайдёт к нам? — Костя приподнимает бровь. Когда Костя приподнимает бровь таким образом — дело серьёзное. Поэтому Игорь понимает, что Диму обязан затащить к дядь Феде домой хотя бы на салат. А потом уже можно и расходиться по разным домам. Костя за взрослением Игорька так и наблюдает — всё больше праздников они проводят не вместе. — Да, конечно, он зайдёт. Передаст подарки. Подарки. Костя болезненно морщится: — А, может, без этого? Игорь говорит «ты не поверишь, что я сказал». И они оба улыбаются. Юра думает: ему бы так. Но сколько он ни пытается найти в Диме общие черты, он находит только отголоски. И это не то, что сможет связать их теперь. Юра смотрит на Костю и Игоря, и думает: мне бы так. Но своё он проебал, а чужое отнимать не хочет. Даже если последние мозги отобьют, Юра точно сможет считать по пальцам. Сейчас он считает — один. Считает — два. Считает — три. Это значит Игорь, Костя и Федя. Это значит семья, ради которой Дима проносит подарки под ёлку и просит сразу их не открывать. Костя сидит без ответного подарка. Федя делает вид, что на работе ничего не дарил и «ладно, Кость, я вот тоже с пустыми руками». — А ты, Юр? — спрашивает. А Юра не с пустыми, но говорит «я тоже». Игорь оправдывается: «я предупреждал, что не нужно подарков». Но Дима на своём настаивать умеет, особенно если думает, что это важно. Тем более. Это же семья Игоря, а, значит, и его семья. Семья из один, два и три. Юра считать умеет, а потому ни на что не рассчитывает. Федя и Костя неловко переглядываются: они тоже на пальцах умеют. Им хватает одной руки. Они доходят до среднего пальца. А дальше нет ничего под ёлкой. Дела. Костя неловко трёт голову и Феде шёпотом говорит «беда». А Федя знает. Федя всё понимает. Юра, вон, подливает себе вино. И как только минутная стрелка указывает, что уже пять минут двенадцатого — Игорь и Дима подрываются. Игорь и Дима уходят. А Юра расслабляет плечи и льёт ещё. Юра делает вид, что ему не нужна поддержка. Что в прихожей припрятана коробка не для Димы. — Потом подаришь, — говорит Федя.                       Юра знает, что потом. Передаст через Костю (Игоря не тронет, мало ли, поссорятся ещё). Подложит под дверь. — Давайте не будем об этом? — просит Юра. До боя курантов остаётся сорок минут. Юра понимает, что может испытывать ребёнок, который чего-то долго ждёт, а в итоге ничего не получает. Понимает, что были дни, когда Дима мог смотреть на календарь и думать «ещё неделя». Ещё два дня. А потом наступала дата, а Юра не приходил. Даже не звонил. Отплёвывался где-то кровью и понимал, что проебался не только в работе, но и в семье. В конце концов, становится проще уже не обещать. Не давать лишний повод в себе усомниться. Люди пишут об особой связи между детьми и родителями, но Юра знает наверняка — ничего этого нет. И Дима бы его не узнал и не вспомнил, если бы не его мать. Если бы не она, чьё имя Юра первое время даже не помнил. Не она, молодая и красивая, вдруг решившая, что ребёнка необходимо оставить. И он. Что он? С пустотой в карманах и с планами на жизнь только на ближайший вечер. Они не выбирали вместе имя. Не покупали вместе коляску. Юра думает теперь, если бы всё случилось в другой год, если бы это случилось позднее, всё бы могло быть другим.  Он мог бы сменить работу, сменить причёску, сменить прикид. Он мог бы жениться. Прожить чужую жизнь, которую никто бы н е ненавидел, кроме него самого. Юре стыдно. И за свои мысли, и за то, что эти отношения замечают другие. Что пытаются его, Юру, жалеть. Что Федя за плечи его приобнимает. Что Костя говорит, что притащит ему подарок. А Юра просто понимает: не нужно надеяться на то, что Дима изменил своё отношение. Он может отвечать на его вопросы, может поддерживать диалог аж на две минуты. Но это не значит, что Дима вписывает его имя в список важных ему людей. Дима просто вычёркивает его имя из чёрного списка. Видимо, вот так. Игорь всё видит и ничего не понимает. Спрашивает прямо: — Ты же покупал подарок. Для протокола: Игорь сам видел, как Дима выбирал. Как Дима припахал его смотреть бирки на вещах Юры. И как Дима стоял в магазине и спорил с самим собой. И по итогу этот подарок висел у Димы в комнате с двадцать первого декабря. Остальные подарки Дима покупал потом. Что случилось с одним конкретным? Дима хмыкает и смотрит на Игоря, как на дурака. На человека, который должен уж всё знать и понимать… но не понимает. Почему, Игорь, ты не понимаешь? Наверное, не решился, думать Игорь, и мысль свою старается держать при себе, как и было велено. Как и было сказано «не вмешивайся в это». Не говори о некоторых людях. Игорь слишком Диму уважает, чтобы осуждать. И слишком ценит Юру, чтобы не проявлять сочувствие. Входит, стоит между двух огней и не знает, об какой бы ему обжечься. — Я уже подарил его, — объясняет Дима. Лицо Игоря выражает такое страдание, что Дима продолжает: — я просто сделал это иначе. Юра возвращается под утро. Костя предлагает поехать к нему. Федя предлагает остаться у себя. Но Юра решает: у него есть квартира, которая тоже требует его присутствия. Там, может, в холодильнике уже образовалась новая форма жизни из тех продуктов, что там лежат. Прошлогодние — шутит Юра. И он уезжает. Немного пьяным, немного сонным, и очень много уставшим. Он считает ступеньки в лестничном пролёте только до трёх. Почему-то четыре — это как проклятое число. Юра его избегает, и начинает с «один». Потом снова идёт два. До квартиры он успевает это посчитать с три на три и ещё на три раза. Пока носок его ботинка не упирается в пакет. Он шуршит у него в ногах, пока Юра ищет в кармане ключи. Пакет интересный, потому что не пустой и не мусорный. Юра пакет к себе в квартиру заносит, и смотрит — о. Там — вещь. Он достаёт из пакета совершенно новое пальто (потому что с биркой). На этой бирке аккуратным почерком написано «с Новым годом». Юра, может, сына своего почти и не знает. Не знает его окружение, не знает, какой у него любимый цвет. Не знает, какой последний роман он прочитал. Но он точно узнает его почерк. Пусть и не из тысячи других, но без всяких сравнений — он знает, от кого подброшен этот подарок под дверь. От кого пришёл этот ответ за все годы, что Юра оставлял в подъезде свою заботу. Все эти карандаши, блокноты, наборы юного художника, телефоны, книги и новые импортные ботинки. Всё это было, как сон. Юра пальто примеряет и жалеет, что его никто сейчас не видит. Но, наверное, это и хорошо. Как бы он иначе объяснил всё то, что выражается на его лице. Все эти подобия эмоций, списанных с анатомии для художников. Все эти объяснения причин и следствий. Слов подходящих всё равно нет. И Юра даже не пишет Диме «спасибо». Он засыпает в этом пальто, потому что рушится то напряжение, что скапливалось внутри из «не нужно меня жалеть», «не нужно мне сочувствовать», «ничего, пожалуйста, не надо». Юре нужен только сон. Юре нужно потом проснуться. Юре нужно принять, что единственный, кто его ненавидит — это он сам. И пора бы уже перестать. — Это новая покупка? — улыбается Костя. Юра головой качает, потому что Дима неловкую улыбку прячет за чашкой чая. Они об этом не говорят. Они оба делают вид, что это давнее прошлое. Они сталкиваются на кухне Грома, как и всегда. Дима не скрипит зубами и на «привет, как дела», отвечает своим «нормально». Они кивают друг другу. И у них нет «спасибо за подарок». У них нет разговора по душам. Юра носит пальто, как драгоценность. Дима делает наброски в новом блокноте. Кухня вмещает в себя и людей, и их молчание. На каждый вопрос «как дела», Дима отвечает «нормально». На каждое «нормально» Юра учится заново дышать. Юра кутается в пальто, и порой ему кажется, что оно напоминает ему объятия. Те объятия, которых у них никогда не было. То тепло, которое не прослеживалось в словах. Дима вырывает из блокнота листок и кладёт на стол. Тянет его Юре. Юра берёт его в руки, смотрит — а там он. И это пальто. И шарф, который дарил Игорь. И перстни на пальцах. «Тебе идёт», говорит этот рисунок. Юра прячет его, как взятку, в карман. Это значит «спасибо». Это значит, что ему приятно. Это значит, что Дима может на него смотреть. Юра нехотя снимает пальто. Он вешает эту драгоценность в прихожей. Самое важное, что у него есть. Оно теперь здесь. В этом доме. В этом молчании. В этих украденных взглядах. В этих вырванных неловких диалогах ни о чём. В этом «хорошего вечера». В этом «нормально». В кармане шуршит рисунок. Юра поправляет на вешалке пальто. Юре становится теплее.