Кошмары

Place me in my casket tonight Because I'm already dying inside Когда на город опускается ночь,кромешная и тёмная, в которой все силуэты сливаются воедино, а дыхание становится настолько невыносимо громким, что самому аж не по себе до мурашек по позвоночнику, когда слышен каждый треск и скрип домашних разошедшихся половиц, а за окном бушует холодный не по-осеннему ветер, ему вдруг становится резко страшно спать. Закрыть глаза из раза в раз становится сродни пыткам, коими в древности могли и убивать. Каждую ночь бессонница окутывает бредовое подсознание, заставляя горячее сердце учащенно трепыхаться в ледяных тисках колючего мерзкого страха. Страх заполняет собой каждый миллиметр, каждую клеточку тела, расползаясь внутри ядовито-жёлтой жидкостью, что болью отдаётся где-то внутри в груди и стрянет неприятным комом в горле, грозясь вот-вот прорваться наружу. Каждую ночь склизкие щупальца необоснованных приступов паники стальным обручем сдавливают лёгкие, перекрывая путь к спасительному жизненно-важному кислороду. Ещё немного и, кажется, он и вовсе с ума сойдёт, подчиняясь безумному воображению. Каждый раз засыпать становится все труднее, а выбраться из лап Морфея так и вовсе почти нереальным. Каждый раз сны становятся все более красочными, они убивают искалеченный разум своей поганой реалистичностью происходящего, от которой хочется выть, драть на себе волосы, лезть на стены от безумной острой боли и приступов неконтролируемого страха, лишь бы не чувствовать всего кошмара, в котором находишься. Лишь бы избавиться от омерзительного ощущения того, словно тобой воспользовались и выкинули за ненадобностью, вышвырнули на улицу как паршивую и слишком, черт возьми, ебаную псину. Смысл во сне, если через пятнадцать минут он проснётся почти в истерике, в темноте судорожно безуспешно пытаясь отыскать свечу, только лишь для того, чтобы в следующую минуту подняться с кровати и, на не сгибающихся ногах проковылять на кухню, заваривая себе чёрный чай с лёгким привкусом осенней тоски. . Сказать, что сны пугают – промолчать. Сказать, что не испытываешь каждый раз адского ощущения тока по венам, словно все электрические разряды разом сконцентрировались в одной точке, значит соврать. Если можно было бы покончить с этим, он бы покончил. И каждый раз у него не было ни малейшего выбора, изменить хоть что-то в наиболее лучшую, даже для себя, сторону. Слишком абсурдным это казалось. Pale skin so cold to the touch Like a rose in bloom when we blush Словно кто-то решил провести отвратительнейший эксперимент: посмотреть, сколько он ещё выдержит. Что ж, кем бы ни был этот человек, он – полнейшее мудло. Кейа готов был рвать и метать на части от того, что буквально каждый день после бессонной ночи становится все более ужасным и до безумия мерзким. Он стал более рассеянным, хоть и по-прежнему безошибочно, повинуясь силе своего мастерства, слегкостью меча ворошил все лагеря хиличурлов, но все больше закрывался от окружающих, обрастая толстым слоем непробиваемого панциря, уходя в себя и свои мысли. Физически находился в одном месте, а сознанием был совсем на других не земных просторах, и во время таких отключек он пропускал ехидные замечания Дилюка, что, опять же, казалось, полностью игнорирует состояние названного брата, но даже это не бесило и не вымораживало до белых костяшек на запястьях. Дилюку хотелось вломить, от души и крепко, за то, что вот он, весь такой из себя важный и строгий, строит из себя показательного олигарха, стоит себе и крысится,но взгляд его тёплый, в нем нет и намёка на какие-то даже смутные сомнения, он весь слишком тошнотворно-идеальный, от макушки до кончиков пальцев ног и от этого вида Кейе хочется скрыться подальше, чтобы не видеть никогда этого самодовольного выражения на лице и блевать в стороне, пока никто не видит. Это же Дилюк, мать его, Рагвиндер. Какое ему дело до чужих проблем, а особенно, до проблем такого ебаного брата идиота, как Кейа. Какое ему вообще до него дело, собственно говоря. Он ни отец ему, ни любовник, боже упаси,а просто названный,названный сука брат! На последнем замечании Кейа заикается, но игнорирует сердце, пропускающее удар за ударом. И каждый раз при одном лишь взгляде на Люка, желудок выворачивается, мешая органы в единый кровавый кусок и Кейа с откровенной радостью подпортил бы это смазливое личико, но вместе со всеми раздирающими душу ощущениями чувствует резкую боль и даже вину,что то сделал ему Дилюк, от чего руки так и чешутся проехаться по высокомерной физиономии, причиняя боль, но лишь ради того, чтобы не чувствовать боли собственной? Хотя может потому что Дилюк выгнал того из дома на похоронах Крепуса. Оставив Кейу на произвол судьбы?Возможно. В душе вновь селится страх, который синеволосый привык испытывать только по ночам. Гребанный Дилюк Рагвиндер слишком внезапно заявился в его жизнь, разрушив такой привычный и понятный устой, нарушив к чертовой бабушке его обычную жизнь пригласив обратно на винокурню,заполнил всю пустоту собою и теперь самолично являлся самым страшным кошмаром Кейи, о котором он только раньше мог вообразить. Потому что это поистине дерьмово, каждую ночь видеть смерть тех, кто тебе дорог умирает. Dark eyes meet under the sky The stars are out were alive in the night А потом терпение заканчивается, ровно как и пачка снотворного, опустошенная напловину, которую Кейа так заботливо сам для себя не забыл купить по дороге домой с рабочего дня забежав в ближайшую аптеку. Не т же быть, чтобы не было совсем никаких способов нормально выспаться. Хоть разочек? Ну пожалуйста. Он слишком устал и вымотался от происходящего. Он сильнее открывает окно настежь и вся комната тут же заполняется ледяным воздухом, пробираясь под кожу, до самых костей, леденя мертвую изнутри душу. Кейа уверен, что давно уже мертв внутри и сейчас просто существует, как бесчувственная физическая форма, без души, без сознания, без способности рационально говорить и мыслить и выражать свои эмоции. Он кутается в тёплое одеяло, руки дрожат. «Как у алкоголика», думается Кейе и шипит от холода. Шмыгает носом и раздраженно вертится в коконе из одеял. Сон накрывает плавно, почти незаметно. В какой-то момент он находит себя уже не тут, а где-то на задворках собственного разума, в кромешной необъятной тьме, пугающей своими неизмеримыми масштабами и бесконечностью. «Всего лишь сон», думается Кейе, обездвиженными губами шепча наизусть выученные, словно проклятую мантру, слова: «Все будет хорошо». Тело немеет и не двигается, отзываясь тупой тянущей болью в попытке сделать хоть какое-то движение. Странное тепло окутывает сознание, но оно не согревает изнутри, даруя тяжёлую приятную усталость, не успокаивает и не убаюкивает в сладкой томящей неге, волнообразно раскатываясь по телу. От этого тепла желудок делает тысячи оборотов, сворачивается в тугой саднящий узел, сердце чертыхается в груди, словно загнанная в клетку птица с подбитыми крыльями, Кейе как рыба на суше ртом хватает воздух, отчаянно борясь с наваждением, цепляясь из последних сил за маленький островок из реальности: это все просто – очередной дурной сон, игра воображения, но другая его часть отчаянно вопит о том, что сейчас должно случиться что-то ужасное, что-то мерзкое, от чего потом будет выворачивать, сидя на кафельном полу в ванной, отплевываясь, кашляя уже вероятно собственными органами, до крови раздирая тонкую светлую кожу под струями ледяной воды, в попытках унять дрожь, выровнять дыхание и забыть все, что приснилось. Кейа бы жизнь отдал за то, чтобы не видеть этого снова. The stars are out were alive in the night My hollow heart finds it too hard to trust В тёмном коридоре пахнёт сыростью, а противные половицы скрипят то и дело под ногами душераздирающим визгом, от которого уши вянут, а сердце сжимается в комок, замирая, кажется, на целые мгновения. Хочется обернуться и убежать подальше от страшного неизведанного места, что из раза в раз возникает в искаженном убитом напрочь сознании, но кругом – пустошь, тьма, куда ни направиться – всегда с точностью до единиц вернёшься на одно и то же место. Выбираться отсюда бесполезно, он уяснил это почти сразу же, когда ночные кошмары только стали проявлять себя. Сопротивляться – бесполезно, сопротивление – за гранью человеческих возможностей и мешается с идиотизмом, ведь разве может быть случиться так, чтобы не иметь должной возможности выбраться из потаенных глубин собственного загадочного подсознания? Шаг за шагом осторожно, Кейа не знает всего помещения, но уверен, что и до этого бывал тут не раз и не два. Он пытается вспомнить, где бы в реальности мог побывать в подобном обшарпанном захолустье, но не вспоминает ничего бы, что могло бы действительно пригодиться. Он ёжится от холода, которым веет то ли от самого места, в котором он находится, то ли рваными отголосками доносится из той реальности, в которой сейчас находится его физическое реальное тело. Мороз пробирается под кожу, въедаясь в кости, словно едкое неоттираемое клеймо, мешается с сосудами и капиллярами, вырвать его оттуда, вырезать, лишь бы не чувствовать противного мерзкого наваждения. Где-то рядом, где-то возможно в нескольких шагах отсюда должен быть и Дилюк, Кейа знал это, так как не раз возвращался в вымышленную реальность, путешествуя по образам, созданным разумом. Кейе страшно и страх этот необоснован отчасти, но когда он отчётливо ярко слышит выстрел, где-то совсем близко, едва ли над собственным ухом, он напрягается всем телом, а ноги перестают слушаться, сухой непроходимый комок по-прежнему стоит в горле, а руки потеют, покрываясь холодной изморосью. Ещё шаг, сопровождаемый скрипом, Кейа инстинктивно шарахается, будто опасаясь оказаться замеченным и воровато озирается по сторонам, нервно, слышит противный омерзительный хруст – хруст ломающихся костей, и он сгибается пополам от накатившего приступа тошноты, почти физически ощущая все на собственном теле. Продолжая продвигаться вперёд, шажок за шажком, огибая старинную прихожую и окно, в стёклах которого угрожающим острым полукругом отражается зловещий убывающий месяц, освещая участок на полу, падая аккуратно на старый потрёпанный временем диванчик, покрытый слоем густой пыли. Настенное пламя свечей угрожающие покачивается в подвесных настенных канделябрах, трещит, складываясь в причудливые уродливые узоры, отблесками тусклого пламени играя на шероховатой поверхности стен. В некоторых моментах трещины на полу и они лабиринтами расходятся в разные стороны, образуя собой кривые осыпающиеся вглубь расколы. Кейа осторожно огибает их, пытаясь не оступиться и не полететь ненароком в пугающую чернеющую пропасть, поднимается по лестнице, быстрее, ускоряя шаг, хватаясь влажными руками за пыльные перила. На ладонях остаются черные ошмётки вперемешку с чем-то вязким и липким, а в следующий момент взгляд падает на огромную густую багровую лужу, уродским пятном растекаясь по проходу между лестницей и коридором. Бежать вперёд все быстрее и быстрее, сдерживая вновь подкатывающие приступы горькой рвоты. Все стены – в крови, однако в сознание вмещается только одна-единственная огромная лужа, достаточно огромная чтобы понять: после такой потери крови не выживет никто. А в ней, раскинув руки в стороны под невероятным углом, под которым у обычного человека конечности не выгибаются, с широко раскрытыми остекленевшими глазами, направлены куда-то в неопределённую бесконечность, лежит он. Кейа понимает это даже не по внешности – на логическом уровне, ему не нужно видеть всего полностью, чтобы унять тошноту, он падает на колени, разбивая их в кровь, а руки по локоть сами вязнут в густой тёмной жидкости с неприятным терпким запахом. Секунда и он сам почти весь в этой крови, задыхается, кричит что-то оглушительное, не жалея ни сил, ни собственных лёгких, надрывая голосовые связки, голос хрипнет, но он продолжает кричать, ударяя руками по полу, от чего капельки крови мелкими брызгами разлетаются в разные стороны, оставаясь тёмными пятнышками на одежде. Он просыпается, подскакивает и понимает, что продрог насквозь, голос хрипит, почти также, как и во сне, но от холода, в висках стучит сердце, а желудок скручивает, будто бы на ужин он пожевал битого стекла. Ноги дрожат, Кейа подскакивает и буквально вылетает из комнаты, бежит вниз, на кухню и почти не замечает того, как спотыкается по дороге, как в темноте больно врезается в книжный шкаф, отчего колено жжёт и пульсирует, как почти что падает, но все же добирается туда, куда направлялся, мигом включая свет, ставя чайник. Скручивается, как от распирающей боли. We're all alone until we turn back to dust Дергается, как неврастеник, едва слышит знакомый скрип за спиной, тут же шарахается, едва не падая со стула, на котором сидит, встречая удивлённо-заспанный взгляд Дилюка. Наверное, услышал, как он тут летел, сшибая все на своём пути. -Привидение увидел? – с сарказмом говорит тот зевая, потирая сонные глаза. Заспанный, в помятой пижаме со взлохмаченной копной волос на голове. Кейа никогда вслух не скажет, не признается даже самому себе, как порою не хватает чтобы кто-то вдруг просто успокоил. Чужое тепло, чужие прикосновения. «Все будет хорошо» - вертятся проклятые слова в разгоряченном мозгу. «Все будет..» Кейа судорожно выдыхает, отворачиваясь, закусывает нижнюю губу, внутренне сжимаясь от постороннего присутствия рядом. Может, Дилюк и не был посторонним, но к тому, что в один из таких моментов после ночных кошмаров он все же заявится вниз, неизвестно по какой причине и чем сюда ведомый, Альберих явно готов не был. Однако Дилюк, вполне реальный, стоял в дверном проёме, щурясь от яркого света люстры, удобно облокачиваясь на косяк прогибаясь по пояснице. -Чего не спится? – Рагвиндер, с видом психолога, проходит вальяжным шагом к столу, покачиваясь, все ещё не отойдя ото сна, садится напротив, подбородком упираясь в скрещённые в замок руки. Лицо его серьёзно и сосредоточено, мимика расслаблена, кожа слишком бледная ото сна, почти как у вампира, а глаза лихорадочно блестят. -Выспался, - бормочет Кейа себе под нос, отворачиваясь. Нечего ему в душу лезть. Отпивает горячий напиток из керамической посудины. -В три часа ночи? – непонимающе уточняет Дилюк. Кейа дергается, однако лицо его по-прежнему сохраняет спокойствие и безразличие, отчужденность от происходящего и он рад, до жути рад, что Дилюк жив и более того, находится сейчас напротив него самого, однако это совсем другая история. Кейа совсем не рад тому, что ему вновь приснился один и тот же кошмар. Совсем не рад. -Почему нет? – он силится, дабы не выдать истинного страха, вжимает голову в плечи, скрываясь за чашкой чая. Отводит взгляд, низко склоняя голову. Длинная чёлка ниспадает на лицо, прикрывая бледные раскрасневшиеся щеки. Кейа клюёт носом, снотворное даёт о себе знать, но повторной попытки ко сну делать не решается. Поднимись он сейчас наверх, к себе, все снова повторится, а от этого замкнутого круга об стену убиться хочется. Продлится так ещё немного – и от вечного недосыпа он просто не выдержит. Остальное – вопрос времени. -И сколько ты так? – Дилюк даже не спрашивает о том, что произошло. Альберих не поднимает головы, однако, случись это – уверен: тот неотрывно смотрит прямо на него, поглаживая подбородок большим и указательным пальцами, Кейа макушкой чувствует ледяной взгляд алых глаз, и в тоне Дилюка Кейа пытается угадать: насколько много он уже знает? О чем успел догадаться, какие выводы сделал? Следующая фраза ставит в тупик, Кейа, на манер хамелеона, успевает сменить все цвета радуги, останавливаясь, наконец, когда ему надоедает столь скучное занятие, на пунцово-красном. –Я не настолько идиот, как ты думаешь. «С момента моего переезда», так и порывается ляпнуть Кейа, но упорно продолжает целомудренно держать язык за зубами, вовремя одергивая сам себя. Это – плохо. Это – нельзя. А Дилюк сидит и ждёт внимательно. Смотрит таким взглядом, с которым, по обыкновению, врач сообщает близким о неизлечимости диагноза и сонный мозг предательски и так не кстати решает сыграть злую шутку. -Почти всегда, с начала как ты.. Язык не слушается, количество принятого снотворного даёт о себе знать слишком не вовремя, и Кейа снова проваливается в мир сна, балансируя на грани сна и реальности. Сам уже перестаёт понимать, что за дерьмо он несёт и насколько сильно откликнется ему это потом, в будущем, а ещё, когда Дилюк, черт дери, успел оказаться позади?! Он ведь с минуту назад сидел ровно напротив, перед ним и сам едва ли сдерживался, чтобы не отключиться прямо за кухонным столом, а сейчас он сзади и.. О черт. Его руки – горячие. Почти что пламенные. Вероятнее всего так просто кажется, потому что он по-прежнему в пижаме, а на дворе стоит поздняя осень и от того ночью дом остывает, сам насквозь дыша этой промозглой сыростью. Кейа дергается как от разрядов тока, но бежать некуда, пути к отступлению нет, а если он сбежит сейчас, то, кажется, сам себя уважать перестанет. Вздрагивает, почти что подскакивает на стуле, чувствуя на ушной раковине сухие теплые губы и обжигающий шепот: -Ты слишком напряжен. Альберих судорожно вздрагивает и все же расслабляется, чуть прикрывая подрагивающие веки, все же – непривычно, чтобы так, чтобы такие прикосновения и вокруг – никого, ни назойливых рыцарей их гребанными тренировками, которые иногда, вот честно, разнести хочется, ни шумящих прохожих, никого из Ордо Фавониус или друзей, вот просто так. Они одни и от этого становится как-то не по себе, что ли, потому что Кейа с трудом привыкал к близости Дилюка в целом, просто находиться рядом с ним каждый день, как что-то абсолютно обыкновенное, ведь до этого он и мечтать о таком не мог, чтобы Дилюк пригласил его обртано на винокурню сам... Но чтобы так, чтобы настолько близко, это ведь за гранью. А может, ему это просто снится? Сейчас прозвенит будильник, оповещая о начале нового дня и все закончится, думает Кейа. Ошибается. Шершавые горячие руки аккуратно массируют шею, плечи, разминая закостеневшие от волнения и холода позвоночные суставы, ведут ниже, вдоль спины, разливая жар по всему телу. Кейе кажется, а может так и есть, будто бы он дрожит, непроизвольно, под этими сильными ладонями, и неожиданно в голову закрадывается идиотская мысль: а Дилюк весь такой же вот горячий? Разве все люди такие тёплые? -Что ты делаешь? – сонный лепечущий в нерешительности голос даже в ночной тишине звучит глухо и хрипло, Кейа сам себя со стороны не узнает. Откашливается, но хрипота никуда не проходит, а Дилюк,чувствуя это, улыбается лишь кончиками губ. В сонных глазах играют озорные смешинки. -Как – что? Помогаю тебе расслабиться, разумеется. Дилюк все прекрасно понял. Может быть и сам уже давно догадался, судя по мешкам под глазами Альбериха, словно тот беспросветно не выходил из запоя целую неделю, а то и больше, по этой его ставшей в последнее время неотъемлемой частью жизни рассеянности, когда он уходит будто бы в транс на тех же заданиях, переставая реагировать на все происходящее в целом. Дилюк знает и от этого становится до жути неловко и стыдно. -Я думал, ты доверяешь мне, как брату, - со скорбью в голосе вздыхает он. Кейа теряется. -Я доверяю тебе гораздо больше, чем просто названному брату. Он не помнит, как оказался в своей спальне. Все, что удалось сохранить на дне сознания это то, как ругался Дилюк только завидев полупустую пачку таблеток и открытое настежь окно, что Кейа впопыхах забыл закрыть, в спешке сбегая на первый этаж. А потом, кажется, сгрёб в охапку и потащил куда-то. Кейа и не сопротивлялся в целом, хотя и сопротивлением назвать было невозможно то, когда ты почти в бессознательном состоянии что-то вяло пытаешься доказать человеку, что на данный момент гораздо более сохраняет рассудок, нежели ты сам, пытаешься оттолкнуть, но из цепких длинных пальцев не вырваться, уж точно не сейчас, в лююбой другой раз – да, Кейа,может быть, и не оказался бы в такой дерьмовой ситуации, но не сейчас. К тому же внезапно ко всему пришло осознание того, что отпускать Дилюка вовсе не хочется. Пускай себе делает все что пожелает и как пожелает, им все равно вместе не долго осталось. Скорее всего Кейа не выдержит,и уйдёт обратно к себедомой. Если не навсегда, то уж точно на год,два. Внезапно пронзённый таким потрясением, Альберих едва ли не поперхнулся воздухом и если бы была возможность что-то уронить, он бы, непременно, уронил бы. Горько. На другое утро он с львиной долей вероятности проснётся в чужой комнате и в чужих объятиях, но это будет уже совсем другой историей. Это – после. А постель у Дилюка мягкая,хоть и остыла за время того, пока в ней отсутствовал её обладатель, только ястреб спокойно себе посапывал клетке в комнаты. Чуткий слух птицы уловил присутствие посторонних и он лениво обернулся на шум, приоткрывая один глаз, но тут же, потеряв всякий интерес к происходящему, вернулся дальше к созерцанию своих снов. Дилюк тут же растянулся на кровати, путаясь в одеяле, и Кейа неуклюже свалился следом на мягкий матрас, теряя равновесие. «Все будет хорошо.» -Ты ведь знаешь, что все будет хорошо, Кейа? – голос Дилюка в тишине звучал неопределенно умиротворенно, спокойно и приятно, подобно воде в кристально-прохладном чистом родниковом источнике, убаюкивая, будто бальзам на душу. Кейа вздрогнул: мысли его читает. Он бы так лежал и пялился в потолок, сон сам наваливался незаметно. На утро он будет дико краснеть от того, что подумать только, он спал в кровати со своим названным братом, в объятиях, черт возьми своего брата... Стоп что?! От неожиданного чувства рук где-то в районе собственной талии, Кейа попытался выкрутиться, и тут же неуклюже, совершенно случайно, ударил Дилюка коленкой в живот. Тот тихо вскрикнул, а Кейа испугался, дёрнулся, и снова заехал Рагвиндеру локтем по макушке. Наверное Дилюк весело расхохотался в мыслях при виде напуганного Кейи, всклокоченного, растерянного, который до невозможного забавно возится рядом и что-то неразборчиво шепчет. -Ты меня прибьёшь так, -выдаёт Дилюк. -Дилюк. -М? -У меня нога в пододеяльнике застряла. -Давай помогу тебе. Красноволосый быстро дотянулся до настольной лампы, включая её, сел на кровати и осторожно вытащил ногу. -Ты сейчас такой милый, - слова вырвались прежде, чем Дилюк успел об этом подумать. Кейа смущённо зарделся, робко пряча нос под одеялом. -Я.. – он запнулся, делая паузу, подбирая нужные слова. Метнул недовольный взгляд на светильник. Дилюк, проследив за этим, тут же выключил свет. В конце концов, если ему так удобно, то пускай. Никак не хотелось нарушать такое хрупкое едва восстановившееся равновесие. Вот брат рядом, не сбегает, не шарахается от него, как от чумы, не пытается оттолкнуть. Если разрушить все сейчас, потом уже не восстановишь. Дилюк каким-то задним чутьем прекрасно осознавал это. Кейа тяжело выдохнул. Потом вздохнул. Повторил несколько раз. -Я боюсь, что ты.. – он снова замялся, явно решая, стоит ли говорить это Дилюку,ведь подобное было столь очевидным, что противно становилось за самого себя, за своё жалкое положение, а также за то, что придумал, навоображал сам себе, будто бы он останется тут с ним навсегда. Как бы не так. Дилюк молчал, выжидая дальнейших слов Альбериха, однако, как думалось последнему, итак все прекрасно понимал, а сейчас, при виде так ярко зардевшегося Кейи, что видно даже в тусклом свете луны, всего лишь хотел подтвердить свои догадки. -Я не хочу, чтобы ты уходил, - наконец выпалил Кейа, сжимая тонкую простынь похолодевшими пальцами. –Я не хочу с тобой расставаться, я знаю, это глупо.. Я.. – он сбивался каждый раз, пытаясь сформировать хоть одну более-менее грамотную мысль, но ничего не получалось, а импровизированный диалог так и не клеился, да и было бы по-детски глупо полагать, будто бы Дилюку правда есть дело. Они не в сказке там какой-нибудь. И тем не менее продолжил: -Каждую ночь мне снятся кошмары. Каждую чёртову ночь я вижу.. – Глаза наполнились невесть откуда взявшейся влагой. То, что копилось долгие месяцы, наконец, вырвалось наружу. Кейа шмыгнул носом, ладонью смахивая выступившие слезы. Иногда я вижу смерть тех, кто мне дорог. -Каждый раз, Дилюк. Каждый чертов раз тебя убивают, а я.. я.. Черт, я не хочу, просто не хочу, чтобы.. И ошеломлённо затих, когда Дилюк рукой зарылся в мягкие тёмные пряди, ероша. Кейа вдруг почувствовал себя и впрямь котёнком. Настолько нежными были прикосновения Дилюка и настолько искренне блестели в темноте его темные алые глаза. Искренне. По-доброму. Не бывает такого взгляда у людей, которым плевать. Впрочем, о чем это он? -Я не уйду. А ведь он боялся, что Дилюк ничерта не поймёт ровным счётом из его сбивчивой речи. Выходит, все же понял. Выходит, знал. Интересно, давно ли. Вот же ж черт. -Ты не должен, я.. -Кейа, - Дилюк грамотно пресёк все тщетные попытки Альбериха что-то сказать и объяснить. Выходило у него из рук вон плохо. Краснеет, смущается, мнётся, слова проглатывает. Жуткое зрелище, хотя от этого Кейа нравился ему ничуть не меньше. –Я же не из-за жалости тобой.. Он как-то совсем уж неловко отстранился, запуская руку в алые пряди, почесывая затылок. Что уж там греха таить, успокаивать Дилюк умел и посему абсолютно не знал, что делать в подобных ситуациях. Дилюк и любить-то не умел, по-настоящему. Чтобы серьёзно, чтобы до дрожи в коленях, до потери пульса мечтать находиться с тем, кто так не безразличен. Чтобы проводить с ним каждую секунду своей гребанной осточертевшей жизни, поселиться где-нибудь в домике на окраине небольшого городка, чтобы тихо и спокойно и безо всякого шума, жить вместе, проводить вместе все своё свободное время, все выходные и праздники, посвящая себя друг другу, без остатка, до последней капли. Чтобы до боли, до крови, страстно, срываясь на крики и стоны удовольствия. Чтобы каждое мгновение жить ради кого-то, ждать и знать, что это ожидание не станет напрасным. Не уйдёт впустую. Дилюк Рагвиндер не умел любить. По крайней мере, он думал так, пока Отец не привел в дом Кейу Альбериха, ведь до этого никто и никогда не делал его столь уязвимым. Помнится то,как эти двое играли,учились,отдыхали,да даже росли вместе! -Ты важен мне. - произносит он наконец на выдохе и ложится рядом. Устало. Сказал. -Мне следовало сказать это раньше. Прости. -Правда? – звучит надорванно, севшим голосом, но слишком доверчиво, чтобы противиться этому. А у Дилюка внутри дрожит все, от этого тона, он на небеса взлететь готов, настолько легко и свободно сейчас ощущается. Будто бы за спиной внезапно выросли два огромных перьевых крыла. Дилюк никогда никому не признается в том, что нуждается в Кейе даже гораздо больше, чем тот в нем. -Правда. Буду любить только тебя. Он вновь тихо улыбается угодками губ,довольный произведённым эффектом, глядит неопределенно в потолок, а рука сама приобнимает брата за плечи, прижимая ближе. Дилюк не знает, какого черта творит. Дилюк не знает, откуда у него в принципе взялось столько терпения, чтобы не сделать всего этого раньше, но как бы то ни было, он со всей ясностью понимает: без Кейи он больше не сможет. Это бред и это факт. Когда к человеку тянет, даже когда ты несколько лет назад ненавидил его,как магнитом и ты совершенно не в силах объяснить данное явление. Не умеешь. Не знаешь, как. Кейа Альберих накрывает, будто лавина. От этого хочется быть ближе, узнать получше, стать неотъемлемой частью чьей-то жизни, врастая под кожу. -Издеваешься надо мной, - обиженно гундосит Кейа, однако даже не пытается выбраться из тёплых объятий. Хотя какой там, тёплых. А вы представьте себе, какого это, когда к вам прижимается вот такая вот живая печка температурой 36,6 да ещё и под тёплым одеялом?! Это ж запариться можно. Кейа уже ожидает ироничной насмешки от Дилюка в свой адрес. Вот сейчас Рагвиндер снова начнёт говорить с сарказмом, трепать его, Кейи, нервы. Но нет. Дилюк недовольно цокает языком и, приподнимаясь на локтях, склоняется над Кейей, ловко касаясь чужих губ невесомым поцелуем. Игриво лизнуть, слегка прикусить нижнюю губу, оттягивая, совсем немного углубляя поцелуй. Этого хватает. Кейа учащенно дышит, как от долгой пробежки. Он все ещё считает происходящее сном. -Так – веришь? – Дилюк впервые в жизни чувствует себя настолько живым и влюблённым, как никогда прежде, а не старым великовозрастным мудаком. Кейа ни слова не произносит в ответ. Залезает глубже под одеяло, ткнувшись носом в грудь. -Ебнутый. – шепчет он, смыкая руки на спине Дилюка. –Дурак. Дилюку не плевать. Дилюк заботится. Дилюк счастлив. Дилюк любит. Because I'm already dying inside Кейе больше не снятся кошмары.