Purple and Yellow

      Приходилось то и дело останавливаться, чтобы ещё раз поправить воротник своей водолазки. Руки не знали покоя, совершенно не желая вести себя привычно — будто их основной целью было выдать её, привлечь как можно больше внимания. Если бы не чашка чая, которую можно было обнимать ладонями и выводить ногтём по гладкой поверхности что-то неосмысленное, Эйприл бы натянула бы горловину себе на голову. И вообще бы уехала жить в Свитербург, раз уж на то пошло.       — Всё… в порядке? — окинув её скептичным взглядом, спросил собеседник. Девушка дёрнулась, вспоминая, что она, на секунду, сидит перед Лео. Лео.       Все знают, насколько Лео может быть проницательным. Вот же —       — Э — да! — спасительная кружка получила ещё одну дозу лобызаний. — Всё отлично. Да. Угу. А что?       — …сейчас так-то адская жара, а ты сидишь чуть ли не в свитере. Да, здесь, конечно, прохладнее, но —       — Я такая мерзлячка временами, — отмахнулась О’Нил, стараясь выглядеть убедительно.       Шея предательски зазудела.       Чёрт-чёрт-чёрт.       — …не замечал ничего подобного раньше, — Лео стягивал петлю своим спокойным голосом, щуря хитрые глаза и заставляя Эйприл волноваться. — Ты точно не заболела?..       Эйприл внутренне вопила в панике: прохладная трёхпалая ладонь — на оголённом участке шеи. Девушка неловко улыбнулась, соскребая с сусеков своего актёрского мастерства журналиста хоть одну приличную и убедительную улыбку, внутренне проклиная красноухого за его чёртову интуицию.       Лоб! У людей есть Л О Б, Лео!       Он увидит, он точно увидит, — панически циркулировало в ее голове.       -… заболела? — флегматичный голос, спокойный и индифферентный, заставил подпрыгнуть на месте.       — Уверена — эм, — почему язык прилип к нёбу? — Всё в порядке, — пытаясь обороняться, отмахнулась девушка, с паникой осознавая, что у неё теплеет лицо. Щёки неистово нагревались до уровня адского инферно; Эйприл не знала, куда себя деть — а лучше — запихнуть — от волнения. — Ты же знаешь, человеческий организм иногда такое —       Донни, не теряя своего спокойного выражения лица, резко развернул её к себе, оказавшись в сантиметрах от лица. Инстинктивно: сдаться и замереть. Мягкотелый пристально всматривался в глаза с изучающим видом, будто доктор на приёме, в привычной театральной манере бросив:       — И ты мне даже ничего не сказала? Позор на вас, леди. Я думал, ты доверяешь нам гораздо больше.       — Думаю, осмотр не помешает, — сузив глаза, отозвался Лео, кивнув брату. Эйприл неловко улыбнулась, пытаясь не свалиться со своего табурета.       Это всё она, или на кухне стало жарче?       — Эйприл заболела? — Майки появился из ниоткуда — последние крупицы кислорода были нагло выжаты из лёгких: её беспардонно сгребли в рёбросокрушительные объятья, отчего и без того бедное сердце О’Нил чуть не лопнуло на месте.       — Заболела?! — Озабоченно переспросил Раф.       Не было даже сил удивляться: слышимость в логове была порой просто поразительной, в особенности когда дела касались так или иначе одного конкретного человека. Девушка прописала себе мысленный удар по лбу, не давая себе зарычать и уронить головы в порыве фрустрации. И вот надо было всем собраться, будто катастрофа случилась, ей богу!       А.       Точно.       Она — часть семьи. Единственная сестра и девушка в целом. Точно.       Эйприл О’Нил, ты просто — сказочная долбоящерица.       — Не стоит волноваться раньше времени, — спокойный голос пришёл ей на выручку, давая просто выдохнуть — от облегчения по большой степени. Дон не менее театрально склонился перед ней, галантно предлагая руку и помогая ей встать. Эйприл закатила глаза: вот же дитё театра — вся жизнь игра, а Донни — черепаха. — Убеждён: это просто временная реакция, — в ход пошла жестикуляция. Ох-хох, Донни собирался удариться в объяснения. — Человеческий женский организм более изменчив, как никак —       Эйприл не успела моргнуть глазом, как оказалась в медицинском крыле, окружённая названными братьями, сидя на кушетке и созерцаемая ими, будто редкий экспонат. Да вот только логово слабо напоминало Метрополитен-музей, а она — картину кисти Вермеера. Ну, похищениями разве что.       Замуж бы тебя уже кто-нибудь бы украл — шутка родителей была так не вовремя! Кыш! Прочь!       Сердце готово было проломить рёбра; Эйприл не знала, что ей делать, кроме как натягивать рукава своей водолазки чуть ли не по самые ногти. Было некомфортно, четыре пар глаз внимательно наблюдали за ней — да ну Господи, они будто её впервые увидели, будто созерцали снисхождение девы Марии на грешну землю!       В медицинском крыле тоже было на удивление душно. Эйприл аккуратно поправляла воротник водолазки указательным пальцем, не слишком сильно оттопыривая, делая вид, что всё относительно нормально. Нормально, учитывая, что рой из тысячи мыслей гудел в голове, шея неистово свербела, пылая, как от адского пламени, и в довесок — паническое посасывание под ложечкой: её разоблачат. Увидят. Узнают. И чего она вообще в логово сунулась? Неужели подождать было нельзя?       Это будет конец. Чего — не совсем понятно, но определённо конец.       И Дон ведь наверняка ещё и поможет: он ведь заставит её снять водолазку, чтобы провести осмотр. Он точно прослушивать её начнёт, как пить дать — кого прослушивают через одежду?       Эйприл ждала своего последнего часа. Время ползло ещё медленнее и вальяжнее черепахи — порой хотелось проклинать и выть — убивая мучительной пыткой. Ожидание казни — хуже казни. Мысли сбивались в кучу, роились, пухли в черепе, но так и не могли пожрать время.       Донни, не ведая о своём статусе допросителя и палача, продолжал эту внутреннюю пытку, задавая вопросы. Простые вопросы, до дурацкого простые, но О’Нил пыталась совладать с голосом, поражаясь тому, что он не трясётся, как он вообще звуки в слова собирал, не лажая. Потели ладошки и покалывало пальцы, чесалась шея и ужасно тикали часы, будто отмеряя, сколько осталось жить. Тем временем лучший друг измерил давление, велел использовать оральный градусник, словно всячески избегая её тела.       — Судя по симптоматике, вполне вероятно, что это ПМС, — будничным тоном отозвался Донни, делая пометки в планшетке. Спокойно — будто говорил о том, что ел на завтрак. Эйприл почти поперхнулась, как и сидящие рядом.       Ну вот как он может быть таким спокойным?       — ПМС?       — Предменструальный синдром. У человеческих женщин насчитывается около 150 различных симптомов — плюс-минус. Целая вереница различных проявлений: повышенная чувствительность груди, отёчность, боли в пояснице, смена и колебания эмоционального фона… и так далее. Для каждой женщины набор симптомов уникален и может разниться от цикла к циклу, — Дон обернулся к Эйприл, заставив её чуть ли не подпрыгнуть. — Хотя, вынужден признать, что озноб — случай нетипичный в общем, для тебя он вовсе не характерен… Но в норму вписывается, всё в порядке, — заключил Дон, чтобы затем обернуться к братьям. — Понимаете ли, менструация — весьма сложный процесс, нужно отслеживать малейшие —       — Мы поняли, — сказал Лео. Эйприл удивлённо моргнула: Лео, который обычно отшучивался на «медицинских днях», смущённо прятал глаза и… О да, определённо налился краской. Не так заметно, но налился.       — Я ничего не понял, — отозвался Майки, вылезая из-под попыток красноухого убрать коробчатого подальше.       — Я позже тебе объясню, — с некоторой долей смущенности отозвался слайдер, прикрывая рот младшего руками.       — Весьма удобно: нам очень повезло, что мы смогли выявить начальные симптомы, учитывая твой нестабильный цикл, — абсолютно спокойно отозвался Дон. Братья смотрела на него с трепетом, с каким смотрят на врачей, способных излечить рак, по всей видимости. — Миссия скоро, так что учесть твоё состояние… лишним не будет.       — Д-да, точно, — скрестив руки на груди отозвался новоиспечённый лидер. — Вот эта штука. Поэтому я сразу направил Эйприл к мистеру-всезнайке. Не благодарите, — выкрутился красноухий плут. — Всё ради миссии.       Скептичный смешок почти сорвался с губ Эйприл. Впрочем, ситуация была вполне себе обыденная, напоминала себе девушка. Все знают, что Дон — медик в логове, и первоклассный (а также единственный): его багажу знаний об анатомии, фармацевтике и хирургии позавидовал бы любой врач; сам гений хвастался, что в целом, если знать физику и обладать извилинами в количестве более одной штуки, плюс умение их вовремя морщить — то и особо и учить ничего не надо. Пониженная эмпатия Донателло и вовсе делала его профессионалом: ему не были свойственны смущение, ребяческое отношение, мягкотелому свойственны аккуратность и деликатность, а натренированные на мелких деталях руки обладали неимоверной ловкостью. А учитывая, что Эйприл практически легально была частью клана Хамато, она входила в список пациентов с лет… тринадцати, наверное? Удобно, с одной стороны. С другой —       — Теперь — если позволите, джентльмены, — я бы провёл более тщательный сбор данных для анамнеза, — на лице Донателло блеснул иллюзорный огонёк маленького бесёнка, и Эйприл молилась, чтобы ей показалось. — Поскольку одна юная леди склонна игнорировать систематические проверки здоровья, я не могу просто проигнорировать такую великолепную возможность. Посему, я бы попросил не стеснять Эйприл. Разумеется, все здесь — взрослые, сформированные и зрелые личности, — прокомментировал Донни, сужая глаза. Ухмылочка Леона заметно побледнела после скептичного и пронзающего взгляда фиолетовых глаз. — Я предпочитаю соблюдать врачебные принципы приёма пациентов, в том числе принцип неразглашение врачебной тайны, — отозвался трионикс, скрестив руки на груди. Ноль реакции. — Я говорю: Эйприл будет гораздо спокойнее, если на неё не будет пялиться столько пар глаз. В особенности — мужских.       — Но ты ведь сам парень, — хмыкнул Лео, наконец уцепившись за возможность сострить.       — Пока на мне халат, я бесполое существо, и в целом — я не животное, — отрезал Донателло. — Итак, Эйприл, — он терпеливо обернулся к ней, ставя ручку в место на бланке. — Я бы хотел уточнить пару моментов в профилактических целях, ты не против?       Эйприл густо покраснела. Благо, за тёмной кожей румянца не заметно.       О Господи.       — Эм, да, гораздо комфортнее —       Она не успела договорить: Раф, натурально красный — даже не тёмно-зелёный — как его бандана, за секунду испарился, прихватив заодно и оставшихся братьев за собой.       Эйприл поёжилась, незаметно выдыхая. Тикали часы — казалось, ещё оглушительнее, чем до этого, заставляя ёрзать от неловкости и оглушительной тишины на кушетке. Цугцванг какой-то: остаться с братьями и дать им увидеть отметины на шее, или остаться с Донни один на один.       Трионикс отложил планшетку в сторону, оперевшись руками о кушетку. Вплотную, почти вплотную. Эйприл сглотнула, чувствуя, как румянец, и без того густо покрывающий её щеки, растекался горячей краской куда-то ниже, чем лицо.       — И впрямь: такую возможность просто грех упускать, моя прекрасная Эйприл, — он хитро улыбнулся, ощущая контроль над ситуацией. — Какой чудесный спектакль, не находишь? Смотрела так, будто я заставлю тебя раздеваться, — дыхание опаляло, заставляя пульс подскакивать еще больше. — Будто я действительно могу сделать подобную дикость… с тобой.       Девушка не успела спохватиться: черепашья ладонь обхватила со спины, другая уже была под водолазкой. Дон выдохнул в шею, заставляя мурашки водопадом рухнуть на кожу. Рваный выдох — трёхпалый хват сжал её грудь.       — Какие интересные у тебя отметины здесь, — дьявольски усмехнулся он, избавляясь от мешающейся одежды. — На мой профессиональный взгляд, это искусство… Тупицам такое видеть запрещено.       Холодок ущипнул гусиной кожей — жар, что душил девушку до этого, куда-то делся, оставляя привычно прохладные помещения логова. Горячее и влажное — поцелуй где-то у ключиц, пока руки скользили по спину, даря тепло, заставляя прижаться ближе, сократить это изматывающее напряжение. Ещё, ещё один поцелуй, требовательный, уже не такой мягкий, горячим жгутом завязывающийся где-то в животе, слишком жарким, чтобы не выдохнуть часть тепла постаныванием.       — Дон, может не стоит, нас услышат —       Попытка вернуть контроль и осмысленность. Не терять голову. Остановиться.       Собственно, причина её прихода. Не совсем так, как планировалось, но -       — Медкрыло — моя территория. И никто не войдёт, если я того не захочу, — тоном, не терпящим возражений, отозвался он, слегка надкусив кожу, тут же меняя гнев на милость: язык нежно прошёлся по месту, где были клыки. — Другое дело… — выдох, слишком томный, как и взгляд, — если не хочешь ты.       Эйприл запрокинула голову, едва сумев произнести краткое «нет», в то время как его руки нащупали застёжки её бра, чтобы потерять его из видимости. Другой жаркий выдох у груди размывал мир и выгибал спину навстречу, навстречу языку, что скромно обходился с ней, не торопясь. В такие моменты Эйприл казалось, что Дон наслаждается вкусом её кожи, как бы странно не звучало. Но скорее приятно — девушка закрыла глаза, позволяя губам и языку исследовать её дальше, а пальцам — стискивать её, пока её ноги обвивали его где-то у хвоста, то и дело задевающего бёдра без сковывающего халата.       Донни заставлял плавиться и забываться. Её разум, даже на стадии комплексов относительно собственного тела сдавался сразу — Эйприл не знала как конкретно, но мягкотелый умудрялся внушить ей значимость и уничтожать любое сомнение. Может, дело было в той разнице между Доном обычным и Доном, целующим её в тайне от всех. Может, дело было в языке, губах и текстуре кожи, которые при соприкосновении с её человеческим телом порождали что-то невероятно химическое.       Донателло приподнялся к ключице, оставив ещё один укус.       — Н-нет, — Эйприл едва сумела поставить блок между ними, прикрыв ладонью его рот. Взгляд аметриновых глаз пронизывал насквозь непоколебимостью. — Я больше не могу скрывать их, ты же видишь —       Сказать ей не дали: ладонь, которая должна была в теории хоть немного сдержать натиск трионикса хоть немного, коснулись языком, ловкое движение — и он скользнул меж пальцев, заставляя Эйприл просто поперхнуться воздухом и кипящим пульсом. Лицо Донателло добивало ещё пуще: прикрытые глаза, выражение абсолютного наслаждения и расслабленности, сменившихся ленивой, лукавой улыбкой. Эйприл не находилась словами — какой словами, она забывала, как дышать.       Выдох дался с значительным трудом: Дону нравился запах её кожи и её вкус. Он будто стремился пропитаться им полностью, не упустить ни единой возможности это сделать.       Б-боже, почему он выглядит так притягательно со своим потемневшим лицом?!       — Мне определенно нравится эта твоя маленькая игра, Эйприл, — прошептал он ей в ладонь, раззадоривая ещё больше. — Но сегодня веду я.       Это всё начиналось так невинно. Невинная шутка.       Когда Донни работает ночами напролёт, то на утро выглядит так, будто стал жертвой зомби-апокалипсиса: с синяками под глазами, пытающийся работать по какой-то очень живучей привычке, ну натурально — воскресший мертвец. Соображает Донателло примерно на уровне — на автомате. Гениальный мозг выкидывает поистине забавную штуку: Дон может писать, читать, делать что-то даже весьма сложное, но из его головы убираются все помехи. Все окружающие, то бишь. Кричи, зови, хоть танцуй с ним, хоть гвозди выпрямляй — реакции не получишь. Возможно, его голова и впрямь отключалась, может, сложный и неизученный инцидент сомнамбулы — никто не знал. Но мягкотелый ходил с открытыми (ладно, наполовину разлепленными) глазами, не разговаривал и не отражал эмоций, хлестал кофе как не в себя и продолжал работать, пока буквально не выключится. Может, он так спал — этакий полусон, но как правило, в такие моменты напрочь вылетали из его головы. Он не помнил, кто сидел с ним рядом или кто его просил — мягкопанцирный выполнял, комментарий мог даже дать — письменный или на языке жестов, но лица не запоминал.       Его братья не сильно интересовались подобным феноменом — мол, в детстве пошутили пару раз, да надоело. И, ясен-красен, никто и не думал это изучать. Ага, парни и наука, как же…       Стоит отдать должное Рафу: он был весьма категоричен по отношению к мягкотелому брату, а ещё рука у него тяжёлая, затрещины у него болели будь здоров, признался Лео. Посему пыл красноухого как-то поубавился. А Майки в одиночку заводилой не был…       И вот ровно такой момент.       Она. Донни. Лаборатория. Идеальное место для преступления в виде изучения. Когда наука была преступлением, думалось Эйприл. Думалось ровно до момента, пока она не решила чмокнуть его в лоб, перепробовав почти все способы разбудить его и привлечь внимание.       М, зачем она это сделала? Хороший вопрос, ваша честь! Это — просто дружеская забава, не б о л ь ш е. Ну, примерно как рисовать пастой на лице спящего — охватывает азарт; мотив этого поступка основательно ускользает из головы, но весело ведь!       Так что да. Эйприл продолжала этот глупый челлендж, каждый раз вопрошаясь вопросом после, какого рожна она вообще это делает. Но останавливаться было как-то не комильфо: было что-то… было что-то в том, чтобы целовать его, сонного и вялого — всё равно он ничего не помнил потом! Преступления не было.       Думая об этом в два часа ночи, Эйприл уже так не казалось, а от удушающего стыда и неправильности хотелось орать в подушку.       Кхм, идеальное преступление, как бы сказал красноухий брат. Впрочем, рассказывать будущая журналистка об этом не планировала: спасибо, подколов с скабрезной ухмылочкой хватало вдоволь: «Эрман, дыши ровнее, Дон и вполовину не такой красавчик, как я». И вымораживали. Порядком вымораживали.       Дышала она ровно!       То есть — абсолютно!       Просто у неё был маленький секрет, окей? Ничего такого. Ничего особо запретного. Странное? Чуть-чуть, но Господи, это был лёгкий способ достать адреналин и приподнятое настроение. Всё легально, пока нет полиции и бессонницы в два ночи.       Тем-блин-не-менее.       Но этого, разумеется, было мало. Лоб перестал быть интересен почти сразу, и она решила спускаться. Щёки — такие мягкие и нежные, что она сама удивилась. И потом — потом она сама не поняла, как почти приблизилась к губам.       Шутка начала заходить куда-то явно не туда.       Надо было остановиться. Остановиться. Прекратить.       Но…       Тогда мягкотелый был архиуставшим. Он несколько ночей кряду работал над её стареньким ноутбуком, прилагая просто нечеловеческие усилия по тому, чтобы вернуть из мира мёртвых. Техножречество Дона было в разы упорнее, чем обычно, ибо Эйприл, очевидно, была из тех, кто доводит свою технику до критической точки прежде, чем предупредить проблему.       На счастье О’Нил, у неё в наличии имелся лучший друг — один штука — с умелыми прямыми руками — две штуки — и мозговитой головой. Когда же она сдала пациента Дону, в нижайшем смирении и вине объяснив проблему, она получила лишь осуждающий взгляд, скупое: «На досуге посмотрю», и тут же игнорирование — мягкотелый вовсю лобызал ноутбук, говоря о хозяйке (которая БУКВАЛЬНО стояла в нескольких метрах), какая она безалаберная.       И безалаберная Эйприл безалаберно удалилась. Через два дня она нашла Донни спящим на собственном столе, практически в обнимку с её ноутбуком.       Ей и в голову не пришло, что он будет возиться с ним сутки напролёт.       Виноватая улыбка скользнула на губы сама собой: корпус выглядел несколько иначе — добавились фиолетовые элементы. С железом возился, поняла О’Нил. Да и с установкой наверное тоже пришлось попотеть…       Эйприл закусила губу: Донни не стоило себя так напрягать ради её просьбы: ноутбук был не к спеху. В смысле, девушка была благодарна, правда, но видеть Дона разбитым и уставшим было так… неправильно. Навряд ли коробки его любимых пончиков с глазурью и кофе за её счёт будет достаточно в качестве компенсации за его бессонную ночь. Денег за ремонт он всё равно не возьмёт, упёртый. Что ему, сложно было? Каждый труд должен был оплачиваться, но в этой хитровыверченной голове сам дьявол бы сломал ногу.       Эйприл осторожно убрала зажатую в руке отвёртку из опасной близости от глаз. Не дай боже подорвется после сна — зная Донову реакцию, ожидать можно было чего угодно. Может, стоило принести мягкотелому плед: в мастерской было прохладно, скрючился весь… Перенести эту двухметровую шпалу можно было, конечно, но рискованно — Дон чутко спит, да и весит немало — из-за своих длинных ног и панциря. Наверное, было бы забавно тащить его на спине до кровати, но — лицо у него было слишком милое и сонное. Только вот — девушка замерла, а улыбка начала увядать от осознания: рука почти коснулась его лица. Расслабленного, такого… уставшего и нежного в то же время — синяки было заметно даже под банданой.       Такой очаровательный, — пронеслась мысль, вновь вызывая скромный румянец в щеках. Простой и оттого — такой милый: без своего образа «крутого парня», которому была чужда любая тактильность, любое проявление нежности по отношению к нему и другим. Возможно, поэтому О’Нил так нравилось смотреть, когда друг спал: так он не мог состроить свое недовольное лицо и бурчать, отпуская колкие комментарии.       Или дело всегда было в ней?       Эйприл никогда не понимала, почему Дон так резко ведет себя с ней, и почему её это так задевает. Порой ей просто хотелось… немного тепла с его стороны? Звучало странно, девушка отдавала себе отчёт — с каждым днём их дружба с Донателло становилась всё страннее и страннее, и совсем не из-за того, что он был черепахой-мутантом, а она — человеческой девушкой.       Это ранило. Ранило от осознания, что мягкотелый избегает физического контакта с ней, хоть Эйприл и понимала: даже люди бывают не тактильными. Ну случается так, бывает так в жизни, убеждала себя О’Нил. Она старалась быть хорошим другом, уважающим, а раз так — то она должна была понять Донателло. Не нарушать его личное пространство. Уважать его желания и тараканов. Они ведь друзья, а дружба должна строиться на понимании, ведь так?       Хотелось бы верить самой себе, да только нелюбовь к физическим взаимодействиям с другими людьми у людей порождалось как очередная болячка прямиком из семьи, где не умели нормально показывать себя чувства. Эрго, все бы парни были такими: сдержанными, холодными, на дистанции. Ага, посмотрите на Майки и попробуйте ещё раз. Нейроотличность? Потому что Дон не укладывался даже в норму своей семьи, чего греха таить, но и тут было допущение до близких людей. Эйприл читала статьи, даже на форумах пару месяцев зависала, в попытках понять. И ведь — Эйприл жгло — Донни вёл себя иначе с братьями. Групповые объятья по инициативе Рафа — пожалуйста. Хотя тут, конечно, такое: сгребал Раф, как медведь — не спрячешься даже за дубом. Объятья Сплинтера? Ох-оох-х, Донни бы не признался никогда, но он был фанатом. Он с братьями пол-Нью-Йорка оббегал, лишь бы обнимашки крыса получить. И — хлестнуло ещё раз — Майки. Донни не отказывал младшему в этом. Хотя впрочем, это же Майки. Кто посмеет ему сказать «нет»?       Но Эйприл не была Рафом, Сплинтером или Мигелем. И если тактильность означала доверие, то становилось ещё больнее. Едва дело заходило до эмоциональных моментов между ними, Дон отстранялся. Никаких поддерживающих объятий, максимум — по плечу панибратски похлопает — вся поддержка. Всё. Максимум. Эйприл глотала обиду и неловкие улыбки; ранить Дона не хотелось, ибо в глубине он был правда таким… мягкотелым и хрупким — даже за грубым и циничным фасадом. Это вымораживало ещё больше: обычно О’Нил сильно не заморачивалась и находила способы поговорить с этим упёртым на любую тему, но теперь? Теперь Эйприл творила невесть что. Смотрела на него, пока он спал, начала тот глупый челлендж — это ж насколько надо было быть свихнутой, чтобы стремиться проводить время с полусонным или вовсе сонным парнем? В последний раз когда Эйприл проверяла, что-то похожее очень сильно походило на извращение.       Нет, это было другое. Д р у г о е: когда он был сонным — слишком уставшим, чтобы полностью контролировать себя, когда он спал, Донни был иным. И Эйприл могла не бояться, что он вновь станет черепахой с ледяным сердцем.       Да и разве она делала что-нибудь из ряда вон?       Нет.       Пальцы гладили голову мягкотелого — Эйприл прикусила губы, одёргивая руку. Надо было заканчивать этот цирк, просто принести плед и не думать о глупостях.       Но всё же — что-то в нем было такое… неуловимо привлекательное? Что хотелось разглядывать, даже несмотря на то, что Эйприл знала его и его братьев годами. Любопытство, возможно? Его кожа была иной — более грубой и прохладной, но не такой шершавой как у настоящих черепашек. Непохожая на человеческую.       Интересно, его губы похожи на человеческие?       Девушка чуть не шикнула на свои дурацкий мозг, пристыдив себя за такие мысли. С каких пор её интересовало подобное? Её разум точно шёл не в том направлении, в котором нужно, но не успела Эйприл моргнуть, как она уже коснулась уголков его губ, легко вдавливаясь, пытаясь понять ощущения, как крик замер в горле, между губ вибрацией: её резко притянули к себе.       Губы покрыли более прохладные, но не менее мягкие и приятные, чем у людей — Эйприл ахнула.       — Ты же не думала, что я не узнаю, верно? — забитый со сна голос таинственно понизился, приобретая более выраженную бархатистость и хрипотцу. Донателло отстранился, Эйприл загипнотизированно замерла в одном положении, забыв, как дышать. Не то проблема была в том, что он только проснулся, не то в чём-то другом, но Эйприл могла поклясться, что такого Донни она не узнает.       Когда ощущение на периферии сложилось в мысль, а та — в осознание, девушка дёрнулась, испуганно отпрянув, стараясь сделать вид, что она максимально ни при делах. Получилось отстойно, мягко говоря.       — Столь… нагло нарушать моё личное пространство, — ответил Донателло, сузив глаза. Будто змея над кроликом, мягкотелый привстал, становясь выше и больше: он мягко сокращал расстояние между ними, надвигаясь. Ни в движениях, ни в лице не было агрессии, но Эйприл отступала назад, пытаясь спастись бегством — самым медленным бегством в её жизни — сердце горело в щеках и отключало мозг напрочь.       Стук — спина упёрлась — тупик. Донни навис над ней, отрезая любой путь к бегству.       — Объяснись, Эйприл.       Его дыхание было так близко, что ощущалось на коже — факт добивал забывшую как дышать Эйприл.       Бойся своих желаний, да?       Мозг дёрнулся, будто заглохший мотор от лодки, но вместо того, чтобы включиться и выдать адекватное решение, он лишь выплюнул огромный ком мыслей. Огромный, скользкий, неловкий ком, что девушка так усердно пыталась всё это время подавить, засунуть подальше из-за их странности, начали выпирать наружу, лезть из своих тайников, оглушительно орать, устраивая хаос под сводами черепной коробки.       Дон нависал над ней. Опасно близко. Каждая клетка вопила что есть мочи. Тряслись колени. Потели ладони. Пульс глухо отдавался в шее. Во рту пересохло. Эйприл гулко сглотнула.       Она с лёгкостью могла отключиться.       Тёмные глаза подсвечивались в темноте как у кошки, внимательно изучали её в абсолютной тишине. Сердце тарабанило так сильно, что хотелось спрятаться, вырвать его из груди, лишь бы не слышать. От пристального взгляда нельзя было скрыться или спрятаться. Он словно обволакивал, был каким-то иным, слишком проницательным, пронзительным. Будто Дон знал, что происходило в её голове, каждую мысль и действие, что Эйприл совершила. Ухмылка добила девушку окончательно. Остранённая. Лукавая. Опасная.       — Неужели ты хотела моего внимания? — проницательно осведомился мягкотелый, отрубив потенциальный путь наружу.       Щёки накрыло очередной волной жара. Некуда было бежать. Донни придвинулся ещё ближе, практически соприкасаясь с лицом. Рука сбоку перекрывала путь. Эйприл могла поклясться, что такая близость добивала её, заставляя практически задыхаться. Зажмурившись, она пыталась дышать, очистить орущий разум, но тщетно: память не давала ей забыть, насколько Донателло был близко.       Он зажал её в своей лаборатории.       — Неужели у тебя онемели губы? — спросил он, явно дразня. — Странно. Минуту назад ты целовала меня этими самыми губами.       Дон наклонился ещё ближе: на коже ощущалось его дыхание, опаляющее щёку. Он практически уткнулся своим клювом, напоминал рваный и скачущий пульс где-то в губах. Дёрганный выдох разил свистящим поражением.       — П-прости, — голос, нелепо и неожиданно плюхнувшись, сбоил. Разум давно предал её, лишил всей уверенности, оставив лишь жалкие попытки оправдываться надломленным слабым голосом в умоляющей манере. Обычно он боялся её. Но сейчас роли сменились, и Эйприл не могла ничего изменить в этом раскладе сил. — Я-а-а — н-не хотела, — заикаясь, шумно и нервно сглотнув, продолжила О’Нил. — Я прав-вда н-не буду т-так больше.       Его губы так близко.       Он издевался над ней — горечь скользнула на язык, сводя скулы. В глазах предательски защипало.       Это стоило титанических усилий — не дать голосу дрогнуть, не дать своим слезам ослабить его. Не заплакать от невовремя накатившей эмоциональности; от чего-то, что Донни вскрыл своей улыбкой и отстраненным голосом.       — Тогда… зачем ты это сделала? Если не хотела. Может, тебя кто-то заставил? Скажем… Нардо? Он любит глупые розыгрыши.       — Нет, — скрепив сердце и собрав всю волю в кулак, ответила девушка, тряхнув чёлкой и вцепившись в собственное запястье за спиной. — Я сама.       — Эрго, ты сделала это по своей воле. — Донателло продолжал забавляться. — Ты хотела этого.       — Да, хотела! — Голос надломился. Предательски и неожиданно, и оттого слёзы сами брызнули из глаз. — Ты всегда так ведёшь себя со мной! Словно тебе всё равно — я уже начинаю сомневаться, действительно ли мы друзья, — Эйприл прорвало, но она не собиралась отступаться. Пусть он спровоцировал её, девушка не собиралась молчать. — Ты знаешь, что ты мой единственный друг. Друзья обнимаются, Донни. Они не сторонятся. Не делают лицо, будто им мерзко, — она распахнула веки, глядя прямо на Донателло.       Голос сводило горечью, что казалось, глотку стягивало от удушения. Эйприл рвано выдохнула. Всхлип сорвался с губ, девушка опустила голову, вытерев нос рукавом. Полынная ухмылка сама проявилась на губах.       — Я понимаю. Хах, я понимаю. Ты не любитель этих всех — «телячьих нежностей», — Эйприл вжалась в стену, пытаясь разорвать расстояние хоть как-то. Собственные пальцы гладили плечи, в жалкой и нелепой попытке обнять себя, потому что это было больно. Донни прорвал больную мозоль и теперь стоял, наблюдая, как она изливала на него свою боль. — Я стараюсь уважать тебя. Твои желания. Твои границы. Но почему, — она пыталась вытереть слёзы руками, выставляя своеобразный щит между собой и другом. — Почему я не могу получить, что хочу? Раньше ты был совсем другим, Ди! Почему тогда сейчас ты такой холод —       Она замерла от тёплого прикосновения к щеке — Дон с нежностью в прикосновении вытер влажную дорожку. Большой палец ласкаючи пробежался по щеке, придвинув лицо — мягкий поцелуй, невесомый, горький от её собственных слёз. Эйприл ошалела от прикосновений, впав в ступор, как что-то разорвалось, плотно набитое и сжатое, как жёсткая пружина. Будто взрыв: расстояние растаяло, руки обхватили его голову, губы соприкоснулись жёстче —       — Ты хочешь моего внимания, — отпрянув, заключил он, усмехнувшись.       Это была пощёчина. Пощёчина после всего, что она сказала, насмешка ей прямо в лицо — он просто растоптал её с такой лёгкостью. Такой самонадеянной, циничной лёгкостью, будто всё это было лишь шуткой. Её чувства были скомканы и выброшены в корзину; нет, он просто усмехнулся и пробил ей грудину, разбив что-то ещё.       Больно.       Эйприл хотелось вырваться. Просто уйти подальше, Дон её не остановит, даже если технически он сильнее — не остановит.       — Д-ди?! — вырвалось нелепое и приглушенное, голос дёрнулся вверх как ошалелый, почти став визгом — клюв упал куда-то возле ключиц.       Парализовало.       Эйприл парализовало намертво.       Руки аккуратно стянули её в объятье, прижимая ближе: Донни и не думал останавливаться, впечатав в стену и прижав её тело собой.       — Ты ведь понимаешь… что ты… творишь, Эйприл? — спросил мягкотелый с трудом, будто каждое слово стоило ему невероятных усилий.       Тяжёлое дыхание у груди породило мурашки, толпой сбегающих по позвоночнику. Электрические импульсы по каждому позвонку. Каждому миллиметру. А потом — Эйприл вздрогнула — тепло. Тепло в животе и оглушительный пульс. Она перевела ошарашенный взгляд на Донателло, который мягко обнимал её, но не поднимал головы.       — Я пытался сохранить… нашу дружбу всеми возможными способами… пытался дать тебе то, что ты так хотела, ведь тебе нужен был друг. Пытался не дать своим чувствам… разрушить всё… снизил уровень физического контакта с тобой. Как бы больно мне ни было, как бы я ни хотел — чтобы не угробить всё к чертям собачьим. — Низко прошептал он, подняв мерцающий взгляд. — Чтобы потом ты говорила, что я — чёрствый и холодный? Что мне мерзко?       Дрожь волной прошлась по спине, слишком сильно, слишком тянуло — Эйприл вжалась ближе, пытаясь заглушить ощущения. Спрятаться в его руках. Обнять его так сильно, как хотелось.       Его язык коснулся шеи, слизывая дорожки слез. Мягкое прикосновение, осторожное и приятное — Эйприл потерялась, закрывая глаза и доверяясь Дону.       Ровно так же, как он делал сейчас — Дон вывернулся, чтобы вновь прильнуть к её шее, аккуратно стискивая грудь.       — Я не буду кусать, — он оставлял мягкие поцелуи от подбородка до ключицы. — Я ценю нашу договоренность.       — Ди…       Шёпот шёл откуда-то из живота, вырывался осипшим дыханием у места, где должно быть ухо. Донни вздрогнул, едва ощутимо, но из-за контакта с кожей ощущалось: мурашки. Так у него проявлялась реакция, схожая с мурашками, он заторможенно поднял голову. Мутноватый взгляд, расслабленное лицо — Эйприл умоляюще смотрела — мгновенное пересечение взглядов — девушка лихорадочно обхватила лицо, любимое до одури, затягивая в поцелуй. Суматошные поцелуи — потираясь губами, словно пыталась напиться им после длительной жажды. Он не отставал, давал то, что она хотела так сильно, стягивая в объятья.        — Я соскучилась, — рваный, хриповатый шёпот стекал рядом с его кожей, в кратком перерыве, чтобы заглотить воздух, немного отдышаться. — Так сильно соскучилась по тебе…       — Расскажи мне, — его руки скользнули по спине, губы нашли ключицу.       Донателло не сильно стремился показывать чувства на публике. Его любовь работала странным образом: он касался сам, но избегал прикосновений к себе, больше предпочитая слушать.       — Я люблю твои глаза, — поцелуи крались вниз, мягко, без звериной жадности, но всё ещё сносили голову. Эйприл прикрыла глаза, прижимая его ближе, тихо млея от его прикосновений. Было сложнее держать голос спокойным, не позволять ему срываться. — Люблю, когда ты касаешься… Люблю, когда ты заботишься…       Девушка поймала его руку, стянув перчатку, вдавилась в испещренную шрамами кожу. Такую грубую, по сравнению с её губами, но О’Нил любила этот мускусный запах, словно водоём был где-то рядом, в котором она тонула без зазрения совести.       Пальцы, каждая фаланга, ладони, девушка усыпала всю поверхность поцелуями, наблюдая, как Донни — Эйприл не побоялась бы этого слова — с любовью смотрит на неё. Расслабленный, согретый собственной нежностью, его рука, плавно скользнувшая на талию, чтобы притянуть девушку к себе еще ближе.       — Я люблю тебя, — прошептала она, мягко упав на верхнюю часть пластрона губами. Её руки сомкнулись за его карапаксом, закрывая его в замок объятий. Она могла чувствовать дыхание и пульс, мягкую, гладкую и немного прохладную, но приятную на ощупь кожу под пальцами. В животе таяли бабочки. — Хочу, чтобы ты остался.       — Не уйду, — мягкий поцелуй в лоб, почти невесомый, губы коснулись кудрей. — Я с тобой.       Эйприл нежилась в его объятьях, наслаждаясь ощущением близости практически оголённых тел, теплом и звуком чужого сердцебиения и дыхания. Немного ускоренного, но всё ещё — прекрасно умиротворяющего, как и запах кожи.       — Нас хватятся, — с сожалением прошептала девушка.       — У нас есть время в запасе, — потираясь о щёку клювом, произнес Дон. — Твоё здоровье — не шутки, — он улыбнулся.       — Это всё был твой коварный план, да, — она улыбнулась, скользнув губами по его щеке.       — Возможно, — Донателло усмехнулся, зарываясь куда-то в шею, в волосы. — Будь у моих братьев столь же отменное обоняние… Они бы замечали гораздо больше. Но, не жалуюсь. Не жалуюсь.        — Я хочу больше времени с тобой, — скромная улыбка оседала на его коже негромким шепотом и закрепилась поцелуем в шею. — Не скрываясь.       — Я… понимаю. Но ты как сестра для моих братьев, Эйприл. Я… Я не уверен, что они отнесутся к этому… как подобает. Особенно — сейчас. Я… правда работаю над этим, — улыбка появилась на мгновение и тут же исчезла; пальца сжали его собственные. — Просто… мне нужно немного времени. Ещё немного времени. Хах… представляю их недоумение и шок, когда выяснится, что мы состоим в отношениях… Нардо и так шутит про более «глубокие осмотры», благо есть Раф, — Эйприл хохотнула. — Но я не могу спроецировать их реакцию, не могу предсказать наверняка. Как они станут относиться к тебе, Эйприл. Ты — всё ещё важный член команды, и я не хочу, чтобы на тебя стали смотреть иначе из-за меня —       — Ты накручиваешь себя, — пальцы сами обхватили уставшее лицо. Донателло расслаблено упал клювом в ладонь. — Всё будет в порядке. Чтобы не произошло — я люблю тебя. Если тебе станет легче — я знаю, что они примут наши чувства. Ты не один, Донни.       — Знаю, — с неохотой приподнимаясь с её ладони, отозвался Донни. — Но с Лео и Рафом на борту… мне приходится быть внимательнее ко всему. К Майки. К конфликтам… К нам, — украв последний поцелуй и сжав в объятьях, возлюбленный продолжал согревать её. — Мне жаль, но данный момент — это всё, что я могу тебе дать, Эйприл.       — Я согласна подождать, если ты об этом, — Эйприл щёлкнула его по носу, озорно усмехнувшись. — Главное не перетрудись, ладно? Я беспокоюсь за вас всех. За тебя в особенности…       — Обязательно, — промурлыкал Дон. — Но всё же, будь осторожна. И больше калия, Эйприл. Я братьям не солгал насчёт близости отслоения эндометрия. Постарайся не перенапрягаться, если что — можешь смело звать.       — Даже Лео не побоишься? — потрунивая, отозвалась девушка, показав кончик языка, помогая Дону с перчатками.       — Пф-ф-ф, когда это я его боялся. Скорее наоборот — ему единственному следует спать с открытыми глазами… — дьявольская улыбка возвращала привычного и отстранённого гения. —… на всякий случай. У меня есть способы его легко заткнуть. О, и — у тебя всё в порядке, я занесу данные в календарь. Грудь в норме, температуры нет, запах в норме, igitur… выделения аналогично. Более тщательный осмотр провести не могу — сама понимаешь, — он несколько стыдливо отвёл взгляд.       — Вот бы у всех врачей были такие приятные обследования.       — Нет, — ревнивые нотки скользнули в голосе. — Моё.       — Твоё, твоё, — был черед похищать поцелуй. Более затяжной — последний — раззадоривающий и отчаянный в своей манере. — Но и ты — моё.       Его пальцы гладили лопатки. Привычными движениями застёгивали бра — Дон растягивал объятья. А ещё в его руках было тепло, и из них не хотелось выбираться.       — Донни?       — М?       — Люблю тебя.       — Приму к сведению, — усмехнулся он, возвращаясь в свое обыденное состояние. Отстукивая по планшетке знакомое.       Вот же засранец, усмехнулась Эйприл, надевая свою водолазку. Дон надевал свой халат поверх панциря. Девушка осматривала мягкотелого на предмет улик, но ничего так и не заметила: её гигиеничка стёрлась ещё при первом поцелуе. О’Нил надеялась, что от Дона не сильно пахнет её яблочной помадой.       — Тогда в следующий вторник у меня ночёвка, — лукаво отозвалась девушка, скользнув пальцами по его скулам и оставив ни с чем. — И думаю, пару раз мне точно потребуется помощь, ибо с дивана я не встану…       — Обязательно буду, — он улыбнулся, поправив бандану.       — Не опаздывай.       — Как я смею.       Открыв дверь, Эйприл застыла: парни сидели в напряжении рядом со входом.       — ЭЙПРЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЛ!       — ВСЁ ЖЕ В ПОРЯДКЕ, ДА? ДОН?! ДОННИ?!       — Донни!       — Ты же здорова?       — Всё в порядке. Так, по-женски, — Эйприл старалась, чтобы лукавость не скользила в улыбке.       Донни смотрел в свою планшетку, что-то отвечая братьям.       Осталось потерпеть ещё немного — их взгляды пересеклись на мгновение — и всё тайное станет явным. Ещё немного, и — оказавшись сгребённой в общее объятье, Эйприл смогла украдкой улыбнуться Дону — всё выйдет на поверхность. Опасаться будет нечего.