Не говорите Конан Дойлу

«Его надо ликвидировать», — сказал бы Дазай из прошлого с непоколебимой уверенностью в голосе. «Его надо остановить», — говорит Дазай из настоящего, немного смягчаясь. «Его надо остановить, но сначала трахнуть», — скажет Дазай из будущего и признается в этом только себе. Над дверью номера, который они на днях забронировали, цифра «69» кажется даже символичной, чьей-то насмешкой, прибитой к стене явно наспех, но не выглядит как арабская даже если не всматриваться; «Не хотите ли брынзы?», тщательно замазанное белой краской, Дазай видит только когда прищуривается — хулиганы есть в любой стране, иностранцы со своими шуточками, не знающие, как иначе оставить о себе воспоминание, тоже. Федор никогда не был прихотлив к месту ночлега. И любил иронию. На входе обыскали. Отобрали пистолет с глушителем. От абсурдности ситуации потянуло бы даже рассмеяться, если бы не очаровательная девушка на ресепшене, любезно указавшая дорогу и кончиком наманикюренного пальчика щелкнувшая по выключателю: да, все правильно, прямо по коридору до лифта, третий этаж, вас давно ожидают. Лучше бы и не включала, думает Дазай, привыкшие к приглушенно теплому освещению глаза неприятно режет ледяное белое, словно в операционной. Он думает об этом даже у приоткрытой двери, думает, когда стучится в нее и наконец переступает порог. — Ну и любишь же ты контрасты, демон Федор, — зачем-то бросает он вслух своему отражению в зеркальной дверце шкафа в прихожей, разуваясь уже на автомате, и, прыгая на одной ноге, надевает заранее приготовленные Федором тапочки. Самого Федора он пока ожидаемо не видит, но уже знает, что и он, и остальные теплокровные из его организации сидят сейчас в свитерах с высоким горлом: кондиционер в одной из комнат включен дай бог на +15. Довольно длинный прямой коридор — блики от мерцающих под потолком гирлянд: когда-то Дазай прислал их ему в качестве подарка на О-сёгацу — тьфу ты, на Новый Год — и почти вовремя, если бы не забыл, что надпись «Суровой русской Белоснежке в очаровательной ушаночке» в строке «Кому» была, вообще-то, не самым точным адресом. Федор обнаруживается как раз в этой комнате, сидящий за компьютером, как и всегда. В свитере. Но один. — Пульт от кондиционера потерялся, — начинает он. — Если найдешь, сделай потеплее, пожалуйста, — он не поворачивается, продолжая смотреть в монитор, однако стремительно приближающиеся шаги за спиной отсчитвает уже по привычке; и пальцами по клавишам тук-тук-тук, тук-тук-тук: например, «ц» похожа на 凵, сочетание «зо» — как слишком объемная 30, ну а «х», как он и ожидал, Дазай до сих пор путает с крестиком для удаления текста в углу клавиатуры на телефоне. — Сейчас вроде бы не твоя очередь просить, — не щурясь, Дазай различает только «ш», «ж» и «ф» — и ведь помнит, помнит, как они произносятся. — Ну, я же тогда выиграл у тебя в карты, причем несколько раз подряд, — торопливо поясняет он. — В нашу последнюю встречу мы ни во что не играли. — Разве? — Дазай, кажется, рассчитывал услышать явно не это. — Да. Должно быть, тебе приснилось. — Это тоже. Федор распрямляется, чуть похрустывая спиной. Какой… очевидный намек. Не то чтобы это очень глупо, однако оба понимают: отказываться от того, что само шло в руки, было бы еще глупее. Ведь даже в постели каждое его движение, желание и слово — всего лишь строгое соответствие алгоритму, ставшему за это время уже слишком привычным; поспорь-с-Дазаем-просто-потому-что-почему-бы-и-нет — пронумерованный список в блокноте Куникиды, как при перечислении продуктов, которые нужно купить. Все пункты всегда выполняются добросовестно и, пожалуй, даже слишком тщательно — пальцами, потом языком, потом снова пальцами. До того, как кто-то из них, наконец, не входит, кончить получается дважды, а то и трижды, но оргазмы напоминают не больше, чем судорогу выше колена, ничего… особенного. — А, ну, может, и так, — в принципе, Дазаю тоже все равно; «Мне ничего не снится», выдают глаза, когда он без приглашения плюхается поперек двухместной кровати — пружины под тяжестью его тела жалобно скрипят — и свободно свешивает с края голову, за которой тут же закладывает руки в качестве опоры — все равно Федор повернется к нему лицом не раньше, чем компьютер выключится от перегрева. Поэтому он тянет — слишком жалобно: — Фе-е-едь, мне скучно. — Из фантомного назад в осязаемое сейчас, когда, переворачивась набок, видит Федора все таким же перевернутым. — Неужели передача информации о нахождении остатков Гильдии интереснее общения со мной? Уверяю, одаренные умирают каждый день и без твоего вмешательства. Даже сейчас, пока мы разговариваем. — Их бессмысленность не в том, что они смертны, — моментально отзывается Федор, и на этот раз уже гораздо более охотно, — смертно все, но именно одаренные бессмысленны сами по себе, просто потому, что являются чьей-то ошибкой — их и им подобных создали случайно, но оставили жить. — Вопрос «Даже тебя?» он игнорирует новым набором букв в каких-то столбиках — таблице, судя по расстоянию между ними. — Так, их способности не уменьшают количество нервных окончаний и жаждущих кислорода клеток; волоски на их телах по-прежнему встают дыбом от холода, слезы появляются не только чтобы выполнить свою основную функцию, раковые клетки активируются от банальной обиды. — Вот как, — хмыкает Дазай. — Ну ты и зануда. — Вообще-то, он даже не слушал, пока Федор вел свой монолог, успел несколько раз сходить на кухню и, вернувшись оттуда с двумя кружками чая (себе и себе), снова сесть на кровать; все лучше, чем просто вода, на цитрусовые напитки у Федора аллергия, а алкогольные он либо изначально не заказывал, либо попросил у персонала убрать даже из мини-бара. — Где твои подчиненные, кстати? — снова зачем-то спрашивает Дазай, прекрасно понимая, что пропустит мимо ушей ответ и на этот вопрос. — Я думал, они должны оберегать тебя, разве нет? Хоть кого-то к тебе приставать. — У них сегодня выходной. — Да ну? У всех сразу? — Ваня его давно заслужил, остальным Коля сделал предложение, от которого они не смогли отказаться. Звон. Федор ставит точку, смотря на Дазая уже вполоборота, но это не комплимент, если что: на мониторе его компьютера по-прежнему полно окон со спутниковыми фотографиями каких-то городов, смещающихся множеством досье на людей в дорогих костюмах и плохом настроении, а его пальцы с отросшими ногтями все еще лежат на клавиатуре, когда прямо сейчас могли бы вжаться в сведенные в защитном жесте лопатки и оставить на них царапины такие длинные и такие равнодушные, что на все остальное просто не останется сил — у Федора, не Дазая. Кажется, для него просто не существует тем-табу — он сам себя в этом убедил когда-то, — даже вера не остановит его говорить про содомскій грѣхъ с таким видом, будто он умудрился застать самый его расцвет в баснословно дорогих борделях, и, когда вулкан стер с лица земли целый город, почувствовал все то же равнодушие, какое чувствует сейчас, спустя не одно тысячелетие. Кстати, о древних цивилизациях. Они, вообще-то, не раз вместе читали книги про пляшущих девственных жриц с южных островов, поедающих сердца детей в честь общего благополучия; про поэтов, которые были воинами, и про воинов, которые были поэтами; про крестовые походы с их лицемерным католичеством Дазай знал и без него, потому что, во-первых, на его взгляд, они намного интереснее, а во-вторых, не имеют с древними цивилизациями ничего общего. — Какой твой Коля молодец! — голос противно поскрипывает, уже в третий раз за их очень информативную беседу смешиваясь со скрипом пружин, потому что Дазай вскакивает с матраса с каким-то несвойственным ему приливом воодушевления и не расплескивает чай лишь из-за того, что изначально налил его не до краев. Хватает всего секунды, чтобы подойти к Федору — так же резко — почти вплотную и сквозь ткань воротника выдохнуть куда-то в шею, не прикрытую волосами там, где она переходит в плечо. — Тогда, может, мне вытрахать из тебя идею о якобы очищении мира? — что это — попытка до него достучаться или желание поскорее увидеть, как ходят желваки на его лице — или вообще все вместе — Дазай пока не понимает: ему мерзко настолько, что даже хорошо. — Вытрахать, говоришь? — задумчиво тянет Федор — и зачем-то лыбится, как зубатка. — Разве это хоть раз срабатывало? — честное слово, он даже от монитора отрывается, чуть поворачивая голову вбок, весь худой, ломкий — на левой щеке все еще видны едва заметные следы от подушки, на которой он спал до прихода Дазая, — но все равно держит себя по-прежнему словно на расстоянии: в слова вслушивается, а вот жаркое дыхание на шее игнорирует почти правдоподобно, почти издеваясь, в ту же секунду поворачивается к монитору снова — и клавишам под своими пальцами. Пахнет он… хорошо. Ничем — в конце концов, привычка тереть мочалкой кожу чуть ли не до скрипа сделала свое дело. Нет даже родинок, о чем Дазай узнает, когда прижимается к нему еще теснее, неуклюже обхватив плечи руками, все еще сжимающими эти две чертовы кружки; он не целует — лишь опускает воротник подбородком и вызывающе скользит от ключицы до уха слегка приоткрытым ртом. — Нет, не срабатывало, — он останавливается прямо под мочкой, из которой — какая жалость! — Федор совсем недавно вытащил сережку. — Но что мешает мне попробовать сделать это снова? — в противовес словам в голосе нет ни желания, ни вредности, а губы, сухие и обветренные, сменяются вдруг зубами, вгрызаясь в шею всего лишь обещанием, но на самом деле предупреждением. — Хотя бы то, что с кружками в руках это будет довольно затруднительно, — невозмутимо отзывается Федор: он так привык, его так воспитывали на гуманистической литературе и набивших оскомину проповедях о праведности человеческого духа, ровно десять лет назад. Стук керамики о деревянный стол он вряд ли когда-нибудь забудет, потому что нагло, потому что неожиданно, потому что Дазая не нужно просить дважды — все для тебя, Феденька, скажи спасибо, что хоть не на пальцы. Свои же Дазай решает размять, уже и забыв, каково это, когда они ничем не заняты. Непривычно — ему не нравится, и в следующую же секунду Федор чувствует его пальцы на своем подбородке, заставляющие его откинуть голову на спинку кресла и неудобно вжаться в нее лопатками. Кто-то сказал бы: шею хочет свернуть; но Федор, Дазай уверен, разглядел в его намерениях смысл куда более прозаичный. По-другому и быть не может: ногти впиваются до полумесяцев на его щеке, которую Федор подставляет уже сам, нос к носу, кудрявые свисающие волосы у сжатых в бескровную линию губ. — Удовлетворен? — с подбородка Дазай перемещает руку на его горло, а второй оттягивает воротник вниз так сильно, что он собирается в складки, впиваясь в заднюю часть шеи лучше любой удавки. — Удовлетворен, — улыбается в ответ Федор: если бы не спинка кресла между его спиной и животом Дазая, он бы давно уже заскользил пальцами по ряду пуговиц на его жилетке, однако ему и не надо, достаточно лишь ленточки с бирюзовым камнем, оказавшейся достаточно высоко, чтобы чтобы предупреждающе за нее потянуть. — Можешь сжать сильнее, я тебе разрешаю, — его горло дергается и вибрирует, веки слегка подрагивают, бросая тень ресниц на кожу под глазами с россыпью просвечивающих сквозь нее капилляров, и Дазай вдруг понимает, что ему достался слишком умелый актер, под стать ему самому. — Для кого ты составлял ту таблицу на компьютере? — губами по скуле, губами по уху, белому среди черного. — Брось, Федор, не настолько уж сильно я сжимаю, чтобы ты не смог ответить, — он намеренно не поднимается выше, потому что и так знает: Федор сейчас хохочет одними глазами, подлец. — Правда? — тут же отвечает вопросом на вопрос Федор; со стороны это похоже на какой-то отдельный вид мазохизма, неведомый Дазаю, ведь иначе бы кровь в висках не стучала так ошалело и щеки не горели бы как у больного чахоткой, — слова о таблице он ожидаемо игнорирует. — Хорошо, я повторю, — Дазай не срывается лишь потому, что и сам мазохист не меньший. — Адрес получателя, Федор? — еще тише говорит он, второй рукой проникает под свитер, гладя скрытые под ним ключицы. — Ты сам сможешь это узнать… — давится Федор, о, наконец-то давится, и даже слышно, насколько ему тяжело втягивать носом воздух: только со свистом, только с немигающими глазами, направленными на него в упор; и это все, говорит он взглядом, когда чувствует большой и указательный пальцы, впившиеся прямо в пульсирующие жилки. — Если выучишь русский, конечно… Та-ак. Когда Дазай слышит это, то, честное слово, почти смеется: лишь с ним Федор может позволить себе острить, с остальными же он тратит силы всего на две вещи: поддерживание связи на расстоянии и сон. — Но ведь ты писал не на русском, я прав? — больше, чем рассмеяться, Дазаю сейчас хочется увидеть режущую и острую, как рыболовный крючок, ухмылку не потому, что она была бы лучшим ответом на все вопросы, а потому, что тогда бы кожа на горле Федора натянулась до предела и дрожащий под ней кадык щекотал бы ладонь снова и снова, всякий раз, когда он попытается сглотнуть. — Это был болгарский, — продолжает хрипеть Федор прямо ему в лицо — и действительно сглатывает: движение под пальцами Дазай мысленно себе обещает записать в список своих фетишей номер один. — Тем более! — оживляется он. — Иностранные языки не моя стезя, ты же знаешь. — Тогда ты многое теряешь: их изучение не только интересно, но и полезно для мозгов. — Я могу просто связаться с Рампо. — Ну… попробуй. Если кишка не тонка. Ошибка. Теперь уже Дазай с трудом сглатывает, словно это ему сейчас сжимают горло. Как и тогда, он снова прижат к стене, кандалы на его запястьях позвякивают давно заржавевшими звеньями, а один коротышка, любитель совершенно безвкусных шляп, гарантирует, что на этот раз он, Дазай, действительно облажался. — Так значит… ты там был? — не стоило ему тогда думать о Федоре, ох не стоило. Стоило сосредоточиться на словах, которые придется сказать перед Мори, если Чуя окажется хоть немного умнее. Но он не оказался, ничего нового, поэтому Дазай старательно думал о том, что ему приснилось совсем недавно, чтобы окончательно не сойти с ума от скуки. В конце концов, в общей сумме у него было ровно двести сорок три мокрых сна о Федоре Достоевском — любителе таких же экстравагантных головных уборов, но вот обуви куда более практичной — которого потом увидел в общих душевых Мерсо — точнее, сначала увидел кровь. Рваную, болезненно вспухшую царапину на пояснице. В полотенце каким-то образом оказалось стекло от чьих-то очков: плечи Федора дрогнули, когда мыло защипало, вспенившись розоватым, и Дазай был единственным, кто следил за тем, как пена тянулась по белой плитке пола и как медленно исчезала в сливе из-за скопившихся там волос. — Не понимаю, о чем ты. — «Где?», которое совсем невинно спрашивает Федор, очень вовремя возвращая его из воспоминаний, звучит примерно так же, как и «отомри». — В том подвале. — О, получается, я угадал? Осаму, зная тебя, не так сложно предположить, что ты мог бы сказать в похожей ситуации. В похожей ситуации Федор кажется ненастоящим. Если это действительно так и он — даже сейчас умудряющийся настолько складно говорить, когда его рука уже сползает с ленточки и обессиленно свешивается с подлокотника кресла, — подделка, то пусть все так и остается. Ему… идет. Особенно венка, вздувшаяся на лбу; такая же бьется и на виске, не приктытом сейчас волосами, который Дазай решает погладить большим пальцем перед тем, как окончательно ослабить хватку. — Вообще не убедительно, Федь, — он бы себе просто не простил, если бы не увидел, как Федор выглядит, будучи оригиналом. Сколько бы он иначе упустил… Намного больше, чем если бы не выучил болгарский, потому что язык кашля и мокрых хрипов официально можно считать международным. Понятным даже Федору — он тут же заваливается вперед, кашляя так громко, что заглушает не то что слова Дазая, но и его мысли все вместе взятые, и только дрожащими плечами сбивает с толку: а не смеется ли? Кашляет еще всего пару секунд, будто слепой щупает шею, нашаривая пульс, чтобы Дазай разглядел во всех подробностях, увековечив его образ как святыню в красном углу: каждая реакция его тела — полуправда, каждая — полуложь в глазах человека, который отказывается видеть разницу лишь по собственному желанию. — Так-то лучше, — не дожидаясь, пока Федор выпрямится, Дазай крутит кресло и наконец разворачивает его к себе лицом, нетерпеливый, нетерпеливый, нетерпеливый. — Согласен. — Федор выпрямляется, точка. К этому моменту он уже возвращает себе возможность управлять и дыханием, и речью, но стряхнуть челку с глаз пока не спешит; слипшиеся прядки мешают и противно покалывают веки, перекрывая периферическое зрение больше, чем полностью, — чуть меньше Дазаю хочется их сдуть. Естественно, он не сдувает, словно бы передумывая, и, когда сдвигает пальцем, вместо белков, покрытых сеточкой лопнувших капилляров, видит лишь узкие кольца радужки вокруг абсолютной темноты. — Мне по-прежнему скучно, — какая жалость, со лба руку приходится убрать, чтобы обеими упереться в подлокотники кресла и снова выжидающе нависнуть над Федором, вклинив колено между его бедер. — Ничем не могу тебе помочь, — пожимает плечами Федор. Он и не думает стесняться, когда начинает тереться промежностью о колено Дазая, поглаживая рукой его член сквозь ткань брюк чуть ли не с математической точностью. — Тогда я обижусь. — Тогда ты обидишься. — Что? — Что? Дазай пару раз моргает: он не мог ослышаться, удивленный не словами, но выражением лица Федора, с которым тот… о боже, прямо сейчас проходится большим пальцем по налившейся кровью головке, вдавливая в нее швы нижнего белья так же точно, как если бы сравнение с математикой было действительно уместным. — Нет, подожди, ты сказал… — …я сказал… На кончике его языке вертится несогласованная тирада, фрагментарная мозаика всех язвительных слов, но… — …то, что я сказал?.. — бросить бы их Федору в лицо, губы, ухо, куда угодно. — …то, что ты сказал?.. Отчасти это телепатия, безусловно. Федор белозубо улыбается, пряча эту улыбку в едва заметном наклоне головы — на убедиться, на поиграть, — и что-то, свойственное только женщине, мелькает в его реакции — выдохнув прямо в губы, почувствовать натяжение собственных брюк. Ему нравится. — Ладно, Федор, сыграем в твои игры. Дазай тут же ловит его выдох собственным ртом, ждет еще пару секунд, что Федор ответит теми же словами; естественно, не дожидается и с трудом сдерживает уже себя, понимая, что неожиданная пульсация в штанах под его коленом красноречивее любого взгляда, любой реакции. Ухмылка на левую сторону? Наверняка она так же по-настоящему смотрелась бы и на его лице, но Федор — так же невербально — убеждает его: к черту ухмылку, поднять с подлокотника руку, хотя бы одну, было бы сейчас лучшим решением. Правая, чуть ли не выплевывает он вслух, видя ее застывшей на довольно большом расстоянии, ровно напротив своей груди. — Ходи первым, — когда он это говорит, в его улыбке нет ни издевки, ни даже яда; когда же сам поднимает руку, вместо ладони напротив зачарованно рассматривает непривычно затемненный оттенок глаз, и понимает слишком запоздало, что для того чтобы отзеркалить жест Дазая, ему пришлось убрать руку с его ширинки, какое упущение… — Как скажешь, — Дазаю совсем не хочется ему верить — хотя нет, ему хочется. Слова насчет скуки он вынужден забрать обратно, чувствуя себя придурком с точно таким же стояком на абсурдность происходящего, в котором он по-прежнему не может найти в себе силы убрать колено с чужой промежности, зато чувствует, как выступившая смазка почти засохла, уже достаточно размазанная по всей головке настойчивыми пальцами Федора всего несколько секунд назад. Совсем скоро она начнет доставлять дискомфорт похуже по-прежнему натирающих швов, если Федор не вернет туда руку через тридцать-сорок-да хоть пятьдесят секунд, чтобы пятна не проступили благодаря именно его ласке, но никак не хорошему качеству нижнего белья. Если она размажется с характерным хлюпом, выйдет совсем абсурдно, как в каком-нибудь дешевом хентае, поэтому Дазай поддается спешке и сдвигает руку немного влево — свою Федор ожидаемо ведет туда же. Он смотрит ему прямо в лицо, не отрываясь, не мигая, глазами человека, который, даже фокусируясь на одной точке, все равно умудряется разглядеть, сколько пальцев Дазай то сгибает, то разгибает уже далеко за пределами его периферии. О, а теперь вообще сжимает в кулак. Федор не подводит его и на этот раз, впиваясь ногтями в собственную ладонь почти синхронно, разве что хмыкает не так громко, когда взгляд на своих слишком остро обозначавшихся костяшках чувствует почти физически. Сам бы он их никогда так не назвал — это прямая цитата Дазая, продолжающего на них пялиться, чуть склонив голову вбок, и уже даже не скрывающего, что ему все равно, кто за кем повторяет. Они смеются. — Кажется, у меня дежавю, — честно признается Федор. — Хи-хи да ха-ха, — тем не менее дрожь в плечах не пытается унять. — Как в тюрьме, честное слово. — Почему? — Дазай сжимает собственный подбородок, будто сам не ожидал, что он зачешется в настолько неподходящий момент — то, насколько резко и неожиданно дергается его рука, Федор видит будто в замедленной съемке, запаздывая, уже безбожно запаздывая ответить тем же секунда в секунду. Поэтому он скажет: «Хочешь повторить?» — специально без акцента, для чистоты произношения, близкой им обоим до зуда под ложечкой, — и больше не станет медлить, чтобы положить ладонь на щеку Дазая и мягко вывести на ней большим пальцем строку какого-то шифра на своем и о своем. Так и происходит: «Да, хочу» он игнорирует как все остальное, что считает бессмысленным для ответов; в глазах у него — снисходительная насмешка, в жестах — изящная уверенность. И Дазай доверяет для разнообразия, чувствуя прохладу его кожи, намеренно минующую губ, которые тут же растягивает в улыбке, такой же мягкой… наверное. Он не знает, как выглядит со стороны, да и знать, если честно, не особо хочет, а если бы и хотел, то только для беседы с прекрасной дамой — Федор на прекрасную даму не похож. Даже когда делает резкий выпад рукой, по-прежнему не меняясь ни в лице, ни в принципах — не похож; Дазай инстинктивно отшатывается в сторону; даже когда заезжает локтем в висок и Дазай не успевает вообще ничего — все равно не похож. Это все та же замедленная съемка: карие глаза тут же закатываются, сам Дазай резко дергается, тут же заваливается вперед — прямо в сторону Федора, любезно подставившего свое плечо для смягчения падения. — Отдохни, Осаму. — Чтобы не было шума. Обмякшее тело ожидаемо давит своей приятной тяжестью, и Федор ласково укладывает его спиной к себе на колени, раздвигая их еще шире, чтобы Дазай, не дай бог, не сломался пополам. Одновременно приходится подложить и руку ему под голову, потому что поясница опасно хрустит, а «чтобы не было шума» — всего лишь фигура речи. Аккуратно, не торопясь… Смотря на него вот так сверху вниз, Федор мог бы убрать непослушные прядки с его расслабившегося лица, мягкие и приятно пахнущие каким-то шампунем, одну за другой, пока что большим пальцем, как если бы благославлял, — но только чтобы тут же наклониться уже самому: вместо пальца на лбу губы, вместо слегка вьющихся волос — прямые, скользящие по вискам и ниже, ниже, ниже… — Ну все, все, хватит ломать комедию, поднимайся, — Федор молод и дерзок в своем целеустремленном терпении; выпрямившись, он мягко хлопает Дазая по щеке, и его пряди скользят по лицу последний раз. — Бу! — Дазай резко распахивает глаза, обдавая лицо Федора горячим дыханием. Есть, наверное, реакция куда более непредсказуемая, специально для таких, как он: одна его часть, вечно ехидное, вечно голодное и злое дитя, мечтает сейчас промолчать, но другая часть, больше и хуже, на этот раз берет верх — он и не думает останавливаться, видя, как Федор недоумевающе моргает, начинает хохотать так громко и заливисто, что сам чуть не сваливается с его колен; смеется как припадочный, закрывая лицо ладонями, и даже не сразу чувствует, что Федор больше не придерживает его за голову. — Ну начинается… Когда Федор устало трет себе переносицу, то олицетворяет собой моду на нездоровую худобу и героиновое безумие, и только подыгрывая считает яд лучшим лекарством, щедро смазывая цианидом медузу — «львиную гриву» в простонародье, главное не говорите Конан Дойлу.