Death for life

Лето, на удивление, холодное. Уже две недели без остановки идёт дождь. На улице нулевая температура. Ветер пробирает до костей, если ты вдруг надеваешь что-то менее тёплое, чем шерстяной свитер. Старая железная дверь затхлого подъезда со скрипом отворяется. Виолетта выходит на улицу, вдыхая свежий воздух. Тушь растеклась по всему лицу от недавней истерики, слегка запачкав даже белую футболку, в размерах которой девушка буквально утопает. Она опять сбегает из дома. Из дома, где ей нет места. Она там чужая. От родителей осталась только картинка с красивой подписью, да и та с каждым последним годом всё больше тускнела. Одна из квартир в старой хрущёвке отдаёт леденящим кожу холодом, и совсем неважно, жаркое это лето или морозная зима, радующая всех непрекращающимися метелями. Стены этого помещения держат Малышенко в заложниках и не дают ей выбраться из них. Ненавистные старшие, устроившие в квартире почти что круглосуточный притон, выгоняют бедную Виолетту на улицу за малейшую оплошность. А сейчас она ушла сама, избегая всех оскорблений в её сторону. Девушка буквально на грани, держится из последних сил. Хочется лезть на потолок от боли, что пронзает каждую клеточку тела каждый день, и выть на луну по ночам, что так же одинока, как и сама шатенка. Горько улыбнувшись, Виолетта поднимает свой взгляд с потрескавшегося от старости асфальта и достаёт вишнёвый винстон, одну штуку. Этого хватит. Пусто. И на улице, и на душе. Лишь ливень напоминает отчаявшейся Малышенко о том, что она ещё здесь, что она жива. А так хотелось бы не ощущать даже этого. Стрёмные друзья, которых даже нельзя таковыми назвать, ведь всё, что им было нужно — либо побухать и понюхать на квартире у шатенки, либо распустить свои грязные руки, уродуя ими невинное девичье тело и наивное сердце. Твари. Как и родители. Те не лучше. Оставить маленькую двенадцатилетнюю девочку, только что вернувшуюся со школы с улыбкой на лице, на растерзание двум амбалам, жаждущим расплаты за дурь. Это разве нормально? Виолетта тогда и понять ничего толком не успела. Лишь страх с тех пор живёт вместе с ней. Он уже как лучший друг. Вот только такой дружбы девушке не нужно. Ей вообще уже ничего не нужно. Её разбили, уничтожили. Хочется лишь лежать в какой-нибудь грязной луже около ближайшей помойки и мокнуть, выкуривая одну сигарету за другой до потери пульса. Обхватив себя руками от ощущения мерзкого пронизывающего ветра на коже, Малышенко выходит из-под подъездного козырька, выкидывая сигарету в мусорку рядом с клумбой. Как же паршиво. Хочется раствориться в этом дожде, сделать так, чтобы никто и никогда тебя больше не увидел. Новый поток слёз. Это усталость. Виолетта не чувствует ничего, кроме усталости. От самой себя. Она даже в зеркало не может на себя посмотреть. Противно. Кажется, что, если она осмелится поднять взгляд, то увидит в отражении тоненькие верёвочки, привязанные ко всем частям её тела, позволяющие управлять ей. Страшно, но привычно. Она ещё тогда, четыре года назад, смирилась с тем, что придётся доживать эту жизнь в несчастье. Только жить не хочется. Хочется сдохнуть и не перерождаться. Шатенка просто идёт вперёд, бесцельно. Вроде, забрела в один из городских парков, что славится гопниками и алкашами. Как раз отличная компания. Малышенко присаживается на ближайшую скамейку в надежде, что просидит здесь несколько дней, заснёт и не проснётся. Недолго думая, она ложится на твёрдую деревянную мокрую поверхность, которая отвратительно скрипит под её весом. Так лучше, спина болеть не будет. Хотя бы она. Прикрыв глаза девушка наслаждается спокойствием, предвкушая свою смерть. Это единственное, к чему она готова. Но счастье шатенки продолжается, от силы, пару часов. И голос, раздавшийся совсем рядом, нарушает все планы. — Ты адекватная? — Виолетте хочется рассмеяться. Неужели она настолько ничтожна, что даже незнакомка решила начать с ней разговор именно с такой ноты? — Иди, куда пиздовала. Не мешай, — отвечает грубо, пытаясь показать, что издеваться над ней не надо. — Чему не мешать? Твоему будущему обморожению? — так надменно. Все в окружении шатенки говорят с ней в таком тоне. Ещё и насмехаются. Малышенко, при всём своём желании спать до смерти, всё-таки открывает глаза, подчиняясь интересу. Перед ней девушка довольно миловидной внешности, тоже без зонта, но зато в тёплой, на вид, кофте. Надежда проскальзывает в глазах. Глубоко внутри Виолетте очень хочется тепла, любви и нежности. Ради этого она, возможно, может и пожить. — Не хочу показаться такой же грубой, как и ты, но какое тебе дело? — принимает сидячее положение, безразлично смотря на брюнетку. — Да никакого так-то. Просто часто гуляю в этом парке и ещё никогда не видела таких ебанутых, — поднимает руки, показывая, что ей и вправду всё равно. — Просто не хочется потом очищать свою карму. Ты лежишь здесь в одной футболке, пока тебя заливает ледяным дождём. Таким образом и заболеть серьёзно можно, помрёшь ещё, а я потом узнаю, не дай Бог, и себя винить буду, что не подняла тебя, — усмехается, присаживаясь рядом. — Ну я вообще-то и пытаюсь сдохнуть, — отодвигается на противоположный конец, получая в ответ на свои слова презрительный взгляд. — Тебе сколько лет? — улыбается, раскидывая руки на спинке лавочки. Для Лизы все, кто говорят о желании умереть — лишь груз этого и без того бренного мира. — Шестнадцать, а тебе? Выглядишь на все двадцать пять, — протирает глаз, который неприятно пощипывал от попавшей в него капли небесной воды. — Мне восемнадцать, — смотрит вдаль. Обе сидят молча, задумавшись о своём. Виолетта мысленно ругает себя за то, что её агрессия представилась незнакомке первее, чем она сама. Опять полный провал в знакомстве. Украдкой косясь на брюнетку, Малышенко подмечает, что та выглядит очень спокойной. А дождь, как будто в соответствие ей, чуть стих. Странно. Шатенка не понимает и не принимает таких совпадений. Они кажутся ей бессмысленными, хотя раздумывать над ними дольше, чем несколько секунд, она обычно не желает. А для глубоких мыслей в её жизни места нет. Зачем нужны размышления о чём-то окружающем, если даже в самой себе Виолетте разобраться не под силу? Да и нет такого человека, который бы мог ей в этом помочь. Одиночество и обречённость. Этот тандем теперь ведущий в существовании девушки. На большее она не опирается уже давно. Кажется, будто кто-то со стороны давно решил её судьбу, совершенно не предоставляя ей права выбора и возможности жить иначе. — Почему ты здесь? — вдруг спрашивает Лиза, заставляя Малышенко вздрогнуть. — Из дома сбежала, — усмехается, смотря прямо в глаза. — Всё так плохо или у тебя гормоны шалят? — без какой-либо насмешки. — Ну, если родители наркоманы, устроившие в квартире наркопритон — это нормально, то да, просто гормоны, — саркастически выпаливает на одном дыхании, опять мысленно ругая себя за грубость. С ней же явно хотят по-хорошему. — Но тебе не понять, наверное. Ты такая самоуверенная, на вид. Думаю, можешь постоять за себя, — смягчается, отворачиваясь от девушки. Опять молчание, сеющее напряжение. Лиза смотрит на шатенку, которая ковыряет пальцем шнурки на кедах, положив голову себе на колено. В этот момент она создаёт уже другое впечатление, сильно разнящееся с первым. Когда Виолетта открыла свой рот первый раз, Андрющенко подумала, что наткнулась на очередное закинувшееся наркотой быдло. Но сейчас она видит в девушке маленького беззащитного ребёнка, которого, очевидно, родители лишили всякой радости и просто детства. И брюнетка её понимает. Она до сих пор с ужасом вспоминает, как кричала от страшной боли, пока отец бил её всем, чем только можно о мебель. Без больниц не обошлось. Для Лизы они были курортом. Добрые медсёстры, внимательные врачи, которые слушали от неё сказки о том, что она нарвалась на каких-то пьяных уродов во дворе поздно вечером, еда, пусть не очень вкусная, но еда. Дома у неё такого не было. Не было ни матери, читающей в детстве сказки на ночь, ни отца, гордящегося ей, ни еды, от вида которой внутренние органы выворачивало наружу. В их квартире всегда было душно и темно, и пахло алкоголем вперемешку с кровью. Андрющенко боялась приходить туда. Её руки обдавало крупной дрожью каждый раз, когда она тянулась к ручке входной двери. Поэтому в самый последний момент она обычно передумывала заходить и ночевала на улице. Раньше Лиза ходила к бабушке, но и той не стало, когда девушке исполнилось пятнадцать. В тот самый день брюнетка примерила на свою шею петлю, из которой её, по счастливой случайности, достала Кристина — одноклассница, с которой они иногда оставались на дополнительные занятия по химии, ведь у обеих были проблемы с оценками, за которые Андрющенко сильно доставалось дома. Захарова тогда долго вдалбливала в голову Лизы, насколько ужасный поступок та только что собиралась совершить. Говорила, что из любой ситуации всегда есть выход, что жизнь — самое ценное, что только может быть, а остальное — лишь кусочек всего пазла. Она кричала, плакала, хваталась руками за голову и, казалось, переживала больше, чем сама Лиза, которая в это время хоть и внимательно слушала, но не особо верила её словам. Правда, несмотря на свою скептичность, в ту ночь брюнетка первый раз легла спать без желания не проснуться на утро. — Я тебя понимаю, — такая банальная фраза, за которой последовали вопросительный взгляд Виолетты, успевшей уже подумать обо всём на свете, и дальнейшее молчание Лизы. — Расскажешь? — решает развернуться к брюнетке всем корпусом, складывая руки в замок. — Когда я была чуть младше тебя, мне хотелось умереть больше всего на свете. И я даже решилась на это, — пустыми глазами заглядывает глубоко в чужую душу. — Попытка суицида? — перебивает, кусая губы. — Да, неудачная. Одна хорошая девочка спасла меня. — И ты ей благодарна? — Виолетта думает, что если бы кто-то вот так же спас её, она бы обозлилась на этого человека. — Да, неимоверно, — глаза Малышенко расширяются. — За что? Не понимаю. Ты ведь уже решилась на этот шаг, приготовилась, смирилась, поверила в свою смерть, а тут вот так вот, — активно жестикулирует, следя за брюнеткой, которая на её слова лишь улыбается. — Всё просто. В тот же вечер я осознала, что не хотела этого по-настоящему. Несмотря на моих отвратительных родителей, я всё так же хотела жить, просто по-другому, и поняла, что лезть в петлю для этого необязательно, — смотрит на небо. Дождь закончился. Неужели? Так много дней прошло. — И что ты сделала после? — заплаканные глаза полны надежды. Неужто сейчас Виолетте наконец скажут, как выбраться из всего дерьма, в котором она оказалась? Лиза горько усмехается, хлопая ладонью возле себя, приглашая девушку сесть поближе, и, когда та придвигается, легонько обнимает её, начиная успокаивающе поглаживать по спине. Малышенко ощущает тепло, много тепла. Никто никогда её так не обнимал. От этого хочется опять расплакаться. — Я пошла к родителям поговорить, серьёзно, сообщить им, что они редкостные мудаки и я ухожу. Сказала им, что они больше никогда меня не увидят. Я была чертовски в себе уверена, — горькая усмешка. — Честно сказать, я плохо помню, что тогда случилось. Помню только как с лёгкой улыбкой и слезами выходила из подъезда, понимая, что очень хочу жить и думать о смерти было так глупо с моей стороны, ведь в ней нет ничего заманчивого, — решает умолчать о некоторых деталях. — Но мой тебе совет, не говори с родителями, они не поймут. Просто возьми самое необходимое и уйди из дома навсегда, пока никто не видит. — А что потом? — наконец обнимает девушку в ответ, крепко-крепко. — Куда мне идти? У меня нет никого, ни друзей, ни родственников. Только дальние, но до них добираться долго. — Просто иди, беги, едь. Самое главное — уходи отсюда. Сопри у родителей деньги, подзаработай где-то, чтобы на выезд из города хватило хотя бы. Неважно, где ты возьмёшь бабки, просто иди потом, не останавливаясь. Тебе будет страшно. Но ты, рано или поздно, дойдёшь туда, где будешь в безопасности, туда, где начнётся твоя новая жизнь. И это не сказки, Земля не бесконечная, ты просто волочи ноги и верь. Просидев в объятиях друг друга ещё около часа, девушки отодвигаются друг друга. — Мне пора, — Лиза встаёт с лавочки, потрепав Виолетту по волосам. — Подожди, — хватает ту за руку, будто цепляясь за свою последнюю надежду. — Как тебя зовут? — Лиза. Лиза Андрющенко. — А как мне тебя найти, если что? — вопрос, который ввёл брюнетку в ступор. — Спроси в Центральной городской больнице, я там частый гость, — видит недопонимание в глазах напротив и уходит, как можно скорее, желая избежать расспроса. ** Первый солнечный день за последние две недели. Виолетта просыпается, потягиваясь. Она дома. Мимолётное чувство страха. Малышенко быстро встаёт и, накинув на себя одну из футболок, на цыпочках выходит из квартиры, к счастью не сталкиваясь со своими никчёмными родителями. На улице приятный ветерок. Девушка с незамысловатой улыбкой идёт по улице почти что вприпрыжку. Лиза. Как же она помогла. Теперь вера во что-то хорошее твёрдо засела в груди шатенки. Всё-таки, когда слышишь совет из уст человека, столкнувшегося с той же проблемой, что и ты, но уже сумевшего её решить, становится как-то легче на душе от осознания, что изменить ситуацию точно можно. Именно поэтому Малышенко уже перебрала в голове кучу вариантов, где можно взять деньги. А сейчас она идёт в ту самую больницу, чтобы узнать немного о девушке, которая перевернула её видение жизни с ног на голову. — Здравствуйте, — подходит к ресепшену. — Здравствуйте, — девушка с длинными светлыми волосами. На вид ей столько же, сколько и Лизе. — Чем могу помочь? — Мне нужно узнать немного о Лизе Андрющенко. Она сказала, что я могу спросить здесь, — улыбается, в отличие от блондинки, которая смотрит на неё как-то испуганно. — Что-то не так? Может, я фамилию неправильно сказала? — Нет, всё верно, — поворачивает голову вправо, обращаясь к коллеге. — Ангелин, подай мой телефон, пожалуйста. — Лови, Кристин, — кидает смартфон в руки Захаровой, которая тут же трясущимися руками начинает искать что-то в галерее. — Это она? — показывает фотографию, на которой запечатлена улыбающаяся Лиза, обращаясь к Виолетте. — Да, но здесь ей лет пятнадцать, а сейчас, наверное, столько же, сколько и Вам, — неуверенно отвечает Малышенко, замечая в глазах напротив грусть. — В чём дело? — Пройдёмте со мной. Гель, я скоро вернусь, — подходит к шатенке, жестом приглашая её пройти следом. Девушки идут медленно. Виолетта в замешательстве. — Вы можете объяснить мне, что происходит? — Заходите, — Кристина заворачивает за угол. Взору Виолетты предстаёт длинный коридор с минимальным освещением. Она проходит чуть дальше, не совсем понимая, где находится. Первое, что бросается ей в глаза — фотографии, расположенные в шахматном порядке. Возле некоторых, на небольшом выступе, лежат цветы. — Что это? — единственное, что может спросить шатенка, смотря в спину продолжающей идти вперёд блондинке. — Это самый дальний коридор больницы. Здесь собраны фотографии тех, кто трагически погиб. К сожалению, не все покидают операционную живыми. — Не понимаю, — догоняет девушку, которая через пару метров останавливается. — Полагаю, это то, за чем вы пришли, — указывает ладонью на фотографию, возле которой лежит пара свежих гвоздик. Виолетта поднимает взгляд. На фотографии всё та же Лиза. Только моложе, года на три. Шатенка потеряна. Она не понимает, что происходит. Неужели девушка, сумевшая донести до Малышенко ценность жизни, сейчас лежит в сырой земле? Ужасно. — Я не буду задавать Вам лишних вопросов по поводу причины Вашего нахождения здесь. Просто скажу, что Лиза была очень хорошей. С ней приятно вести диалог, поверьте, я знаю, о чём говорю. Мы были знакомы. — Я осмелюсь сказать, что знаю, кто Вы. Наверное, та самая Кристина, которая когда-то прочитала ей нотацию о том, что самоубийство — это глупо, — Виолетта опять плачет, тихо. — Да, Вы не ошиблись. И я до сих пор виню себя за это. Может быть, если бы не я, всё было бы хорошо. — А что произошло с ней? — Её урод-отец разбил ей голову об стол. Она умерла по дороге в операционную, — краткий всхлип. — Как мне известно, она в тот день сказала родителям, что уходит, сказала, какие они твари, сколько боли ей причинили. И вот их расплата за правду. Отца посадили, да и мать тоже. Пожизненное. Заслужили, сволочи. — Она благодарна тебе, по крайней мере, она сказала мне так. Не посчитай меня за сумасшедшую только, — смотрит на фотографию, угол которой пересекает чёрная лента. — У неё такая красивая улыбка. — Жаль, что улыбалась она редко, — последнее, что говорит Кристина перед тем, как понимающе посмотреть на Виолетту и уйти, оставив девушку одну. — Получается, ты не спаситель, а ангел-хранитель, — проводит пальцами по раме, роняя крупные слёзы. — Спасибо, что спасла, — грустно улыбается. — Мне жаль, что рядом с тобой не было никого, кто мог бы спасти тебя саму. Виолетта ещё наладит свою жизнь. Она точно будет счастлива. Но даже в самые радостные моменты девушка всегда будет вспоминать грустный взгляд и прекрасную улыбку той, которая не смогла помочь себе, но помогла другим.