Прятки со Смертью

Вознесётся наша мольба Святому Святу,

Нашему спасителю.

Не даст нашим душам сгнить во тьме,

Отродьям осквернить тела.

Да воздастся правосудие, кровь прислужниц¹ прольётся во спасение,

Падёт старый храм и будет мир.

— Молитва прихожан.

Россия. Церковь им. Святого Святослава.       Солнце умеренно клонилось к закату. Вслед за светилом, медленно освещая небо, одна за другой появлялись звёзды. Острые концы восходящего месяца блистали под излучающимся холодным светом. Вороны стаей граяли и наворачивали круги над золочёными куполами обители, словно кричали о помощи – так надрывисто звучало их карканье. Воздух пропитался гарью, горькими ароматами диких трав и кровью, которой буквально дышала эта земля. Каждое проросшее здесь растение, пробившиеся сквозь купол сухой поверхности, становилось обречённым носить бремя ненужного и ядовитого. Земля, на которой были возведены святые стены, отравлена предками и их грехами. Каждая частичка её пропитана бесчестием и ложью. Вросшиеся белоснежные стены, которые пережили многое: и нападения упыриных стай, и Великое Пекло – жалостливо взирали на уходящий день, очередной в его вековой истории. По погорелому зданию пробежала тень. Ярослав, накинув охотничий плащ, с сожалением взглянул на церковь, которая стала ему почти родным домом и местом, забравшим самого близкого. Он прошёл по тропе, ведущей вглубь и уходящей от главного входа в святыню. На заднем дворе его тронул холод – на улице совсем вечерело. По коже пробежали мурашки, а тело онемело. Словно его вновь окружил снежный вихрь, как той самой роковой ночью.

***

Пять лет назад. Там, далеко-далеко за туманом, который накрыл землю как одеяло, свирепо рычали упыри, ещё недавно бывшие людьми. Они скребли длинными когтями и орали так, будто их пожирает пламя Великого Пекла. За высоким забором из досок, который Старейшины приказали воздвигнуть всего-навсего в начале осени, разносился треск и скрип. Ярослав напряжённо оглянулся: в окнах обители горели свечи. Никто не спал. В столь поздний час несчастье пришло неожиданно. — Элен, — позвал он. — ты это слышишь? — Упыриный вой? — Нет. Треск. — Городьба, — поняла она. — Забор слишком слаб, чтобы выдержать их. Твари ломились. С новой силой наваливались на доски. На ранее пустой ночной поляне зашевелились люди. Воины, которым уже минул семнадцатый год, все рослые и хмурые как один, выходили, приминая снег массивной подошвой, и звенели оружием. Наточенные мечи, совсем не те, которые доверяли младшим преемникам Святого Святослава, разливались ярким блеском под лунным светом. Дребезг оружий на мгновение перекрыл рёв. Дети, не слушая Старейшин, с интересом и страхом глядели на происходящее, не желая уходить. Старики гнали их в небольшую обитель. Она не была жилой, но её стены довольно прочны, чтобы сдержать мертвецов и не дать им пробраться внутрь. — Идём, — Элен потянула Ярослава за рукав ночной рубашки. — А как же… — С ним будет всё хорошо, Яр, — уверила она, чуть подрагивая на морозе. — Он же не один, верно? А от того, что ты останешься здесь, причём, кстати, в окружении упырей, которые вот-вот переломят городьбу, легче Веславу не станет. Пойдём, — ещё раз повторила девочка. — А то ещё от Старейшин влетит. Буря набирала обороты. Свечи гасли. Скрипнула стена. Ворота отворили, и загремело оружие, будто небосвод озарили громовые удары. Дети притихли. Самые маленькие жались по углам, прикрывая уши. Кто-то вполголоса молился, а чересчур смелые взирали на носочках за происходящим сквозь окна. Но взрослые сгоняли их. — Взмолитесь, дети, Божьему Святу за братьев да сестёр Ваших старших! — вторил Феодота Иоаннович. — Молитесь, малы дети, абы Он отвёл беду от нас! — громогласно прокричал Илия Игоревич, обращая свой взор ввысь. Воцарилась тишина. Лишь слышалось нежье чавканье, гул ветра, скулящего, как раненый зверь, и треск огоньков свеч, тающих у единственного алтаря. Самый старший из тройки взрослых наставников не проронил ни слова. Парочка детей, которым было около пятнадцати лет, помогли ему сесть на лавочку и, окружив его, принялись читать молитву. Губы старика только безмолвно шевелились. Он обращался к Нему: «Убереги рабов Святого Свята, не дай пролиться крови на Святую землю…». Остальные дети тоже зашевелились. Они сбивались небольшими группами. Кто-то настороженно обсуждал произошедшее, кто-то успокаивал совсем юных малышей-сирот, а другие, более взрослые, которым уже скоро выпадет честь вступить в ряды Святых воинов, читали молитвы, как и приказывали Старейшины. В помещении завеяло благовониями, сладким запахом. Ярослав поморщился. Даниила Максимович — один из учителей — прогнал его от окна, приказав присоединиться к стайке детей близ двух наставников. Мальчик нахмурился и выругался себе под нос, за что получил по макушке от мужчины. — Повезло, негодник, что у меня нет времени на тебя и твой характер — вздохнул Даниил. — иначе простоял бы на горохе вместо ужина. — Бу-бу-бу, — передразнил его мальчишка. Он, смирившись, решил отойти вглубь. Становилось душно. Элен сползла на пол, в самом конце церквушки. Детские пальцы потянулись к цепочке на шеи. Из-подо лба глядя на занятых непредвиденной опасностью Старейшин, девочка оттянула серебряный крестик. — Это настоящий?! — обеспокоился Ярослав, но вовремя осёкся и понизил голос. — Совсем сдурела? Он сел напротив. — Слишком опрометчиво... — продолжал уже тише. — Наоборот. Опрометчиво не носить крестик в присутствии Старейшин, Яр. — А что они сделают? — возразил мальчик. — Допустим, поругают за невнимательность, мол, такую важную вещь посеяла, выдадут новый крестик и отпустят с Богом. Грош цена. — Легко балаболить, знаешь ли, — она обиженно надула губы. Её пальцы всё ещё сжимали крестик, но рука ходила мелкой дрожью, что не ускользнуло от взгляда друга. И неудивительно — невыносимый холод гулял средь стен. За окном всё так же раздавались выкрики, шум орудий и магии. Ярослав зажёг чародейский огонь на волшебном тёмно-серебряном перстне. Молодой минерал, ярко-зелёный нефрит, зажёгся. Искры выдались слабые и бледные. Но их хватило, чтобы согреть двух замёрзших детей. — Сильно больно? — Жжёт, — пробубнила она. — Хотя что я спрашиваю? — он ещё раз оглянулся назад. Старейшины и наставники, оставшиеся помогать с детьми, были обременены делами: Анна Светлановна утихомиривала разбушевавшихся учеников, которые желали взглянуть на бойню с упырями через высокие окна, Феодот Иоаннович, скрывшись в тени алтаря, сгорбившись, обсуждал что-то с Илиёй Игоревичем, а Виктория Александровна, вернувшаяся с поля боя вместе с Романом Юрьевичем — они были самыми молодыми наставниками, — докладывала последние вести старому Елизару Саввичу. Ярослав протянул руку и шёпотом попросил: "Отдай, пожалуйста. Ради твоего блага. Тем более Веслав…" — Нет! — она испуганно вжалась в стенку, обронив маленький крестик из пальцев. Девочка пискнула, когда серебро вновь обожгло её кожу. — Элен, — повторил мальчик. — Веслав просил меня кое о чём, — он порылся в небольшой сумке, перекинутой через плечо, в которой обычно носил украденные из обеденной комнаты конфеты, пластыри и маленький кинжал, доставшийся ему от брата. Ярослав сжал что-то в кулачке. — И что это? — Сначала отдай крест. — Нет уж, — упрямо заявила она. — Так и собираешься страдать? — Если потребуется. — Дурочка, — усмехнулся Ярослав. — Не хуже тебя, придурка, — Элен показательно скрестила руки, отпуская крестик из хватки. — Вот поэтому я с тобой и дружу, — рассмеялся он и, взяв подругу за руку, вложил ей в ладони крестик, точно напоминающий символ Святых воинов. Морозова непонимающе скосила брови. — Он не освящён, — понизив голос, пояснил Ярослав. — вряд ли получится отличить от настоящего. Девочка внимательно разглядывала вещицу в своих руках. Крестик, обрамлённый узорами, действительно походил на тот, который сейчас жёг кожу под одеждой. Поборов страх, она мигом сняла старый оберег, заменив его на подарок Ярослава. — Спасибо тебе, — смущённо проговорила она. — Да ладно, — отмахнулся Яриловский. — мы же друзья. Бой тянулся невероятно долго. Многие из детей уже задремали, а некоторые не могли уснуть, слыша за стенами упыриные вопли. Эта ночь стала очередной, когда «Святую» землю окропило кровью.

***

Разломанная городьба, от которой осталось от силы около двадцати досок, противно скрипела при порывах ветра, прогоняющего тёплые отголоски дня. Ярослав завернул к старой и заброшенной церквушке. Обшарпанные белые стены украшали длинные отпечатки когтей. Деревянная дверь, не самая надёжная, но выдержавшая, чёрт знает как, сотню нападений упыриных стай, всё ещё стояла целая. Ярославу почудилось, что заброшенное место, в котором он прожил большую часть детства, ожило, приобрело плоть. Дух прошлого кружил вокруг, внедрялся в каждую частичку. Он снова слышал детский лепет, звуки сражений на деревянных мечах; как старики ругали молодых за то, что те, позволяя себе любить, становились рассеянными — это был тот возраст, когда юные колдуны, не понимая глупых запретов, грязли в грехах, влюблялись и рвались на волю. Но Он прощал их. Всегда прощал, в отличие от взрослых. Никогда не отворачивался, продолжая освещать путь. Любить — не грех, грех — никогда не любить, как молитва звучали слова, крепнущие с годами, из уст молодых воинов. Пусть это противоречило законам Святого Святослава. С веками потихоньку Слово Свята теряло свою силу. Пока совсем не пало. Лишь малое количество воинов до сей поры следует старому Слову, живёт по давним правилам и почитает Святого Святослава наравне с Ним, Новым Богом. Его прозвали Лжецом, но продолжали бояться, как Старых богов. Ярослав вытащил боевой меч из ножен на бедре. Подойдя к двери, он провёл остриём по дереву — металл с грохотом оставил тонкие царапины на поверхности, и они слились с давними отпечатками когтей. Юноша нахмурил тёмные брови. Забродил болотный смрад. Раздались хлюплые звуки чавканья. Ярослав, переложив меч в левую руку, зажёг перстень, и нефрит налился зелёным огнём. Полыхающие языки сложились точно в горящий ураган. Запертая дверь слетела с петель и громко приземлилась внутрь церкви. Стёкла дрогнули, удар разнёсся эхом. Дверь сбила с ног какое-то существо. Его тело налетело на стену. Воздух разрезало шипение. На стали заиграли последние лучи солнца, уходившего за горизонт. Орудие сверкнуло в руках парня. Мертвяк, встав на четыре конечности, как вурдалак, бросился вперёд, в сторону прохода, выплюнув из изуродованной челюсти кусок сырого мяса — оно с противным чавканьем упало на пол. Его зубы были готовы впиться в живую плоть, но Ярослав отскочил, ударом ноги откинул дряхлое тело в сторону, и мертвец с тяжестью упал. Юноша вскинул меч и вонзил его прямо в сердце давно умершего, а точнее туда, где оно когда-то билось ещё живым. Лезвие окрасилось противной слизью. А мертвяк был довольно слаб, ведь его застали только на закате, и он пал обмякшей грудой где-то в углу старой церквушки, от которой мало что осталось: алтарь разграблен, половина окон забита досками, а стены небольшого здания потеряли своё величие. Пока тьма не коснулась небосвода, Ярослав, пнув ногой тело, чтобы перевернуть его, разжёг чародейский огонь — древнюю магию, которая поддаётся лишь тем колдунам, в чьей душе живёт то самое пламя. Он спалил мертвяка, чтобы тот не восстал вновь. — Воняет тленом, как на болоте, — прошипел он. Ярослав не стал дожидаться конца. Он вышел из церквушки, на улице совсем потемнело. От этого места, в котором сложно ныне разглядеть нечто родное, веяло отчаяньем, кровью и одиночеством. Безликая луна возвысилась над небом. Звёзды осыпали мрачное полотно. Юноша ещё раз оглядел обитель. Отныне она доживала свои века беззащитной. Мысли о прошлом прогнал звук прыжка и летящей стрелы. Тело очередного упыря, неожиданно вышедшего из чащобы, приковало к дереву. Послышалось чьё-то фырканье, и женский силуэт, пожираемый тенью церкви, осветился лунным светом. Девушка, держа стан, как подобает дворянке, вновь вытянула лук, вырезанный из тёмного дерева. Тонкие пальцы, на которых сверкали золотые кольца, сжали стрелу. Она поджала губы. Её чёрные глаза, сосредоточенные на цели, излучали искры и были похожи на ночное небо — в их глубине можно было задохнуться. Ветер подул, будто подталкивая юную француженку вперёд. Белые волосы разлетелись по сторонам, изящно опадая на спину. Девушка походила на искусство — Ярослав не мог оторвать от неё взгляд. Да и не хотел. — Увы, мимо, миледи, — усмехнулся парень, когда стрела, промахнувшись, вонзилась в кору поодаль него. Ярослав воздвиг над головой меч и пробил им упыриное тело. — Извини, mon chéri, перепутала с мертвецом, — иронично пролепетала вышедшая из тьмы француженка. — в следующий раз попытаюсь пробить твоё cœur. — Жду, как благословения, Лина. Краон вскинула подбородок, фыркнув — эта была старая привычка, которая заставляла Ярослава дивиться красотой давней подруги ещё больше. Высматривая упырей вдали леса, где слышался скулёж болотных духов, она, понизив тон, сказала: — Хватит валять дурака, — убедившись во временной безопасности, девушка опустила лук. — Лучше объясни, что это за выходки? — О чём ты, миледи? — будто не понимая, он не отрывал от неё взгляда и ждал продолжения гневной тирады. Французский акцент, срывавшийся с её губ, сводил его с ума. — Я о том, — терпеливо проговорила Лина. — что ты выполнял задание madame Artsybash. Был в Хогвартсе и пытался поймать Блэка. — Ты действительно думаешь, что моя гордость позволит мне ходить на побегушках у Вольхи, как Камыков? — Oui? — неуверенно и тихо произнесла девушка, а затем, вздохнув под долгим взглядом друга, добавила: — Non. Ты не мог. — Мне нужно было оказаться в Англии, понимаешь? Любой ценой. — Но зачем, видимо, ты не скажешь? — Не-а, — Ярослав проскользнул мимо и, встав позади неё, прошептал, — Но могу сказать лишь одно, я видел Весту. — Mon Dieu, — пролепетала она, — Ты не исправим. — Я тоже тебя люблю, Краон. — И как там Веста? — Ну, — протянул парень. — Хогвартс, конечно, не Колдовстворец или Шармбатон, но жалобы имеются. — Дай-ка угадаю: baguette magique²? — Верно, миледи. Француженка хмыкнула и резким движением развернулась, сталкиваясь нос к носу с Ярославом. — Твоя взяла, но мы всё равно поговорим об этом позже, — сдалась она. Ярослав послушно склонил голову. Он заправил белую прядь её волос за ухо. Его рука, поглаживая, медленно прошлась по девичьему плечу и дошла до пальцев, сжимающих лук. Ладонь мягко накрыла её прохладную кожу. Ярослав поцеловал девушку в лоб, словно боялся напугать. — Tu m'as manque³, — призналась Лина. — Я тоже, mon amour⁴. Тишину разрезал крик — в чаще леса, обрамлённого туманом, закричали навьи твари. Трудно представить, что эти чудовища, желающие впиться в твою плоть, раньше имели имя, семью, любовь. Но в один момент они потеряли это. Свою сущность. Себя. Никто по сей день точно не мог объяснить, почему тела людей, пробиваемые оружием или нежачьеми когтями, восставали вновь. Приобретали жизнь. Хотя это больше походило на её подобие, вечный голод, движимый ими, и скитание по лесам. Есть легенда: когда-то, когда боги ещё ходили по миру, разразились войны среди людей. Такие жестокие, что кровь падших не успевала впитываться в землю. Тогда тела людей напитывались тьмой, всеми страшными грехами, которые они творили. И это не обжорство или похоть. Куда страшнее. То, что можно действительно назвать порождением ужасающего человеческого порока. Их прозвали тварями обратного мира — серого, который скрывал все грехи; там ничего не делилось на положительное и отрицательное, лишь на то, что зовётся вседозволенным. Жить в упырином теле — самая страшная кара. Даже хуже смерти. — Пойдём, — поманила Лина Ярослава. Бездушные стены продолжали смотреть томно. Из них будто исчезла та жизнь, которая текла когда-то на этих Святых землях. Иногда казалось, словно в окнах старой церкви вот-вот загорится свет тёплых свечей, до ушей донесётся визг ребятни и укоризненные возгласы старших. На просторной поляне за обителью вновь загремит деревянное оружие, а за ним — сражение старших на настоящих мечах, которые они получают по наступлении пятнадцати лет. Церковь, небольшие строения и колокольню, как раньше, обовьёт протяжная молитва и хор детских голосов. На землю упадёт тьма. Мертвяки будут скрести о городьбу и завывать так, что похолодеет внутри. Но дети привыкли к этому. День начнётся заново. И так на протяжении многих лет. Единственное неизменное: все юные ученики св. Свята знали, что их светлое будущее — стать воинами во имя церкви. Стать теми, кто превзойдёт служительниц богинь и будет нести Слово. Тень сверкнула в тумане. Ярослав закрыл собой Лину и напряжённо оглянулся: высокие ели, сырая земля, доски от городьбы. В лесу завыли волки — или это вурдалак? По коже парня пошли мурашки. Обитель перестала казаться такой добродушной. Среди неё отныне бродили мертвецы, пожирая в сломанных челюстях остатки сырого мяса убитых ими зверей, а, может быть, и людей. С разных сторон повалили упыри. Кажется, они были обращены уже несколько недель. Передвигаясь окоченевшими конечностями, мертвецы надвигались, повинуясь звериному голоду. Ярослав выругался. Но не успел ни он, ни его спутница что-либо предпринять, как в темноте зазвенела сталь, и неестественно ярко отразился и заиграл на ней свет луны. Блеснула белая коса. Высокий юноша, появившийся так же тихо, словно те упыри, без сожалений и раздумий пронзил грудь одному нежаку. Затем, будто чувствуя их спиной, отрубил голову другому. По поляне потянуло вязким смрадом и запахом протухшей плоти. Расправившись с опасностью, парень, серые глаза которого горели в ночи не хуже огня, кивнул в сторону горы тел и коротко приказал. — Сожги их. Пока Ярослав выполнял просьбу, юноша осел на мраморную лестницу у входа в колокольню. Он положил меч на колени и наблюдал за пламенем, пожирающим упыриные тела. — Спасибо, — первый заговорил Ярослав. — За то, что не дал умереть сегодня? — И за это тоже, — колдун отряхнул руки и, не убирая оружие в ножны, отошёл от тлеющей горы. — Как ты, Веслав? — Мёртв. Ничего необычного, — коротко ответил он. Ярослав с сожалением взглянул на брата. Парень, несмотря на разорванную и грязную одежду из-за бойни с упырями, выглядел, как и они с Линой, на семнадцать — один из лучших возрастов для колдунов. Хотя ему уже должно было исполниться двадцать два, если бы не… — Только не начинай опять извиняться, — оборвал Веслав на полу слове брата. — Всё равно ничего не изменить. — Всё можно изменить! — уверенно заявил Ярослав. — Об этом мне рассказала Деева, когда мы были в храме Дев. — Прощу, не глупи, Яр. — Умоляю, хотя бы выслушай, — казалось, он был готов пасть на колени. — И что нужно для этого? — Дева Мораны. — Элен, что ли? — Да. Побороть смерть сможет та, которая служит ей. Ещё в древних записях служительниц старого храма датировался случай, когда безымянная Дева Мары сумела возвратить к жизни одну из сестёр, погибшую в чащобе от лап лесных тварей. Прислужница принесла в жертву Смерти то, что было равносильно жизни, — пылко выдал парень. — Мы это начали, мы это и закончим. — Рано или поздно, — произнёс Веслав. — нужно будет отдать долг. Он помнит всех, кто когда-либо прибегал к Его помощи. Сколько бы не прошло лет, Мороз будет ждать, когда вновь встретится с теми, кто совершил с Ним сделку. От упоминания имени, которое Ярослав избегал несколько лет, повеяло холодом. В память ударили деяния прошлого, за совершение которых он сожалеет до сих пор. Бесчеловечная Сущность, зовущаяся Морозом, собирает души тех, кто однажды связал свою нить судьбы с Ним. В отличие от Мораны, коя строга и непоколебима, Он хитёр и алчен. Со Зверем можно договориться: совершить ритуал, который подвластен лишь отчаявшимся. После даже Всевышний отвернётся от тебя. По крайней мере, так поговаривают Старейшины. Твоя душа — Его собственность, навеки отданная в лапы коварного Монстра. — Вы связаны, — продолжил мертвец. — Связаны одной цепью, одной алой нитью и одной судьбой. — Связаны, — повторил Ярослав, словно для самого себя, будто бы не веря, что они действительно совершили это когда-то. Он доныне винил себя во всём, произошедшем в ту ночь: в своей слабости и отчаянии, которые привели к ещё большим бедам. — Вам придётся вскоре опять встретиться со своим кошмаром. Скорая зима станет решающей. И неважно, что случится в итоге: я погибну или богиня Морана вернёт меня в Явь. Главное, что ты должен понять, — Мороз заберёт то, что принадлежит ему. Любой ценой завершит сделку. И будет лучше, если вы вспомните о Нём первые. Тогда, возможно, кара будет не так жестока. Хотя кто знает, кого Он захочет поманить за собой… Ярослав опустил голову. Ему было больно слушать речи брата. Осознавать, насколько спокойным и смирившимся он был, когда в душе самого парня горел огонь, душу терзала несправедливость, злость и обида. Но мёртв здесь был лишь один. Смириться со своей смертью — это не укладывалось в голове юноши. Однако Ярослав чувствовал свою вину. Корил себя на протяжении пяти лет. Он это сделал и прекрасно знал: лучше повеситься, чем ощутить то, что испытал Веслав, приобретя плоть, но не жизнь.

***

До сих пор не осознавая своих действий, я покорно последовала за Джорджем. Он, перехватив меня под руку, направился к выходу из Большого Зала. Вслед я чувствовала прожигающие взгляды: серые глаза Весты смотрели взволнованно и его — тёмные, как беззвёздная ночь. Даже не оборачиваясь, я могла точно сказать: стоит мне оглянуться, и я пропаду в бездне глубокого взора Данислава. Но почему его взгляд так манит, а точнее — зачаровывает меня? Он заставляет моё сердце одновременно биться и раскалываться, трепетать и жалостно скулить. И я вспоминаю слова мамы: именно влюбленные глаза выдают в человеке ту искру, которая горит внутри. Однако какой же этот влюбленный взгляд? Он, словно лёд, холодный, но стремительно тающий, стоит прикоснуться к тому самому человеку, который, как тепло, заставляет млеть? Или глаза вспыхивают пламенем, как драгоценные камни на солнце, причиняя боль? Я не знаю. Хотя в сказках, которые я читала Анабель перед сном, ясно говорили, что влюбленные глаза — это доверие, надежда; они полыхают лёгкой опьяненностью и желанием. Однако я помню и слова тёти о том, что взгляд может лгать, предавать и ослеплять. Я обернулась лишь на секунду, увидев лицо парня, и почувствовала, что поступаю неправильно. Если бы не Джордж, тянущий меня к выходу, я бы остановилась под весом этого одновременно тяжёлого и любимого взора. Клянусь богам, но то мгновение, когда мы пересеклись взглядом, я ощутила терпкую тоску и резкое желание развернуться, вновь оказаться рядом с ним, как раньше. Как раньше — это как в детстве. Вроде, казалось бы, так недавно, но так далеко. Один день, одна встреча и одна ошибка изменили многое, дружбу и любовь, длинною в наше короткое юношество. Я знаю. Я буду жалеть об этом. Одними лишь губами я произнесла: "прости". И скрылась за дверьми Большого Зала. Жизнь студентов Хогвартса размеренно продолжала течь: компания громких гриффиндорцев обсуждала будущий чемпионат мира по квиддичу между Ирландией и Болгарией, парочка проспавших хаффлпаффцев спешила на завтрак, а какие-то старшеклассники со Слизерина и Рейвенклона дописывали домашнюю работу. На первый урок, до начала которого оставалось ещё минут двадцать, шли профессора, переговариваясь о грядущих экзаменах. Помона Стебль, держащая в руках горшок с зубастой геранью, вспоминала сдачу СОВ при бывшем преподаватели травологии Герберте Бири, жутком поклонники любительского театра. А Сивилла Трелони соглашалась с ней, припоминая давние будни Хогвартса, когда, мол, и дети были послушнее, и небо ярче, и трава зеленее. Сумбурные голоса постепенно затихли, когда мы оказались у дальнего окна. На заднем дворе царила всё такая же утренняя суета, как и в замке. Дети, которые проснулись раньше всех, коротали время перед уроками, играя в гоблинские камни. На другой стороне Аргус Филч отобрал у старшеклассников с Гриффиндора клыкастое фрисби, запрещённое на территории Хогвартса. Я отвела взгляд от умиротворенных будней школы и вернула своё внимание на парня, когда услышала смех первокурсников. Мальчишки, толпящиеся у входа в Большой Зал, узнали в Джордже одного из Уизли — юные волшебники же не отличали близнецов — и указали на него пальцами. Ещё в начале года, по рассказам Ли Джордана, братья подловили наивных учеников и предложили конфеты, которые окрасили их волосы в красный. Сколько же тогда было шуток про то, что те стали истинными гриффиндорцами не только внутри, но и снаружи. Ребятня звонко смеялась, когда Джордж корчил им рожицы, приговаривая, что даст ещё конфет, благодаря которым их кожа приобретет зелёный цвет. Это лишь больше рассмешило юных волшебников. Моё лицо тронула слабая улыбка, стоило парню указать в мою сторону, весело и довольно убедительно произнести такую чушь, что даже я поверила бы: — А вы спросите у моей спутницы, что такое правда было! Несколько пар глаз устремились на меня. — Естественно, — с иронией произнесла я. — они окрасили волосы профессора Снейпа в бардовый. Дети пуще залепетали, окружая Джорджа. А я наконец-то смогла разглядеть парня в утреннем свете, осмелившись задержать на нем свой взгляд. Будто бы прошло слишком много времени с нашей последней встречи, чтобы он изменился, но мне казалось, что нечто незримое всё же коснулось его. — Если Вы, Поттер, хотели налюбоваться мной, то могли бы просто попросить. Я не прочь, — рассмеялся парень, а я осознала, что уже несколько секунд стою, рассматривая его голубые глаза и веснушки. Отогнав детей, я укоризненно посмотрела на Джорджа и покачала головой: он вёл себя не хуже первокурсника. — Ox, Mara, — выдохнула я. — Chyort s toboj². — Надеюсь, это было проклятье? — его воодушевлённый тон выбил из меня остатки понимания. — Если ты наконец-то не пояснишь, что это за утренний концерт, то да. — Точно... Он замялся. Впервые за сегодня парень выглядел неуверенно. — Так вот, повторюсь: ты станешь моей девушкой? — Тебя случайно на квиддиче с метлы не скидывали? — Всего на две недели, Эл! Понимаешь, — Джордж подошёл ближе и чуть наклонился, чтобы наши глаза были на одном уровне. — мы поспорили. Спор..? Боги, во что я ввязываюсь. — Мы поспорили с одними шестикурсниками, Ромашка. Прошлым вечером, после тренировки по квиддичу. — Спорить на девушку — довольно низко, к твоему сведению. — Это не совсем то, о чём ты могла подумать! — опередил он меня. — Если ты про «уломать на одну ночь», то мыслим мы определённо в одно русло. Парень неловко растрепал волосы на затылке, хмыкнув себе под нос что-то вроде «я не это имел в виду», а я в очередной раз поразилась, как легко можно смутить Джорджа. — Наверное, я не так выразился. Извини. Скорее мне нужен твой поцелуй. — Красноречиво. А можно чуть точнее? Я-то, если ты забыл, с вами не спорила. — Через две недели, как раз в конце учебного года, будет финальный матч по квиддичу. Гриффиндор играет. Если наша команда победит, я обещал поцеловать тебя. — Что ж не Снейпа сразу... — пробубнила я, а Джордж не удержался от смешка. — Ты посимпатичней будешь. — Спасибо. Умеешь дамам комплименты делать. — Так ты согласна? — Не думаю, что это хорошая идея... Шум и утренний гам не давали мыслям обрести форму, однако, помедлив ещё несколько секунд, я ответила: — Ладно. Я не согласна на отношения, но поцелуй — хорошо. Лицо Джорджа просияло. — Только потом подумаю, стоит ли с башни скидываться. Сам знаешь, как быстро слухи расползаются по школе. — Обещаю, что скидываться точно не придётся. Спасибо тебе, Ромашка. Он находился в опасной близости. Наклонившись, парень глянул мне за спину и прошептал: — И сейчас это лицезреет один из тех, кто должен мне за спор деньги. Я обернулась и заметила молодого человека, которого видела лишь раз, на тренировке по квиддичу. — Детский сад... И только успев закончить фразу, я ощутила новый прилив жара к щекам, как в тот вечер, когда впервые позволила себе такую оплошность — поцелуй. Его губы коснулись моих, но не так, как в прошлый раз. Уверенные движения сопровождались страстью. Нет, в них не было нежности. Я чувствовала игру в каждом его касании. Он хотел, чтобы я поняла: не стоит воспринимать ничего из этого всерьёз. Всё ради спора, но в голове тем не менее пронеслась мысль: «Сука. Что же я творю?» Однако весь мой мир рухнул, когда, лишь отстранившись, я заметила его. — Чёрт тебя побери, Уизли! — поздно среагировала, однако сразу же, как осознала полноту его действий и то, кто был тому свидетелем, отпрянула. — Последние мозги бладжером выбило? — Извини, не удержался, — в его тоне не было ни тени сожаления. Наоборот, в глазах блестел азарт, а на лице растянулась улыбка, словно бросая мне вызов. Тяжесть чужого и застывшего взгляда прожигала сердце. Я была готова разрыдаться прямо на месте, ругая саму себя: почему я не могу просто оттолкнуть его? Джордж обернулся и, кажется, сразу понял, в чём дело. — Ты до сих пор не отпустила его. — С чего ты взял? — Я вижу это, Эл, — он тяжело вздохнул перед тем, как вновь перевести свой взор на меня. — Знаешь, мама говорила когда-то: глаза никогда не лгут. Особенно влюбленные. Данислав не двигался. Он ждал меня. Я видела окоченевший и опущенный в пол взгляд, но он всё равно ждал. — Я клянусь, что не сделаю ничего плохого, Элен, — несмотря на моё смятение, он взял мои ладони в свои. — Ты мне нравишься. Кажется, я говорил об этом, верно? Но я вижу, что твоё сердце уже занято, — он вновь обернулся на Данислава. — Что ты хочешь этим сказать? — Доверься мне, и он будет твой, дорогая, — Джордж подмигнул мне. Перед тем, как слиться с толпой спешащих студентов, парень подтолкнул меня в сторону Данислава и сказал: — Увидимся на занятиях. А я пока, пожалуй, нарушу идиллию Фреда и Весты. Каждый метр, отделяющий меня от Данислава, казался мучительным, словно между нами простирались километры. В голове не жужжали мысли, а лишь тишина сопровождала меня. Все чувства хлынули единой рекой, чуть ли не сбивая меня с ног: неловкость, страх, обида. Я винила себя во всём. Моя собственная жизнь рушится у меня на глазах, а мне остаётся лишь наблюдать, как её кусочки догорают и обращаются пеплом. «Слабость — удел поражённых» — учили меня в детстве, но на сей раз, проникнувшись этими воспоминаниями, я не смогла поднять взгляд. Обречённо опустив руки, я ждала часа, который, будто гром средь светлого неба, сокрушит меня окончательно. Секунды молчания невыносимо давили на грудь. С моих уст сорвалось тихое: «Данислав...» Но парень прервал меня, будто почувствовав всю ту тяжесть в моих словах. Он сделал небольшой шаг назад и заговорил так тихо, что даже те, кто хотел, вряд ли бы услышали его. Данислав полностью завладел моим вниманием, и я поняла, что перестала дышать. — Элен, — перебил он.— я твой друг. Мне показалось, что его голос дрогнул, и он замялся на пару секунд. Друг — я никогда этого не отрицала, но сейчас сердце неприятно сжалось. Хотелось закрыть уши ладонями, закричать, что это не так, а потом заплакать, забыв обо всём: уроках, тренировках, Джордже... Глупо считать, что всё изменится в один миг, стоит мне повести себя так абсурдно, словно ребёнок в магазине. Я прекрасно понимала, что виновата. От этого становилось лишь больнее. — Друзья могут не понимать друг друга, но они никогда не оттолкнут. И я умоляю тебя, Элен, не отталкивай меня. — Я не хотела. Всё, что я смогла произнести, — это лишь несчастные три слова, но не те, которые желала промолвить я долгое время. — Тогда ответь мне: что же ты творишь, Морозова? — Что же я творю... — я бессильно оперлась спиной о стену. Даже я не могла ответить на этот вопрос. — Если ты счастлива с этим Уизли, я не пойму, но попытаюсь принять. — Между нами ничего нет. — А мне казалось, что те, кто уединяются вечерами от друзей, явно что-то скрывают. В глазах Данислава заблестели злость и отчаяние. Я знала о характере юноши довольно много: и о ссорах с братом, и о драках. Парень порой был вспыльчив, как пламя, но на меня он никогда не повышал голос. Как и Даниславу, мне сложно было сдерживать себя: слишком много чувств накопилось на душе, которые так и желали обрушиться на голову всем своим весом. Но я молчала, ведь даже одно лишнее слово грозит стать моим провалом. Я не хотела, однако моё тело незаметно вжалось в стену. — Что же я творю... — вновь повторила я, не отрывая взгляд от пола. На уголках губ я ощутила солёный привкус — только сейчас я осознала, что плачу. Но я не должна. Данислав тоже заметила слезы в моих глазах и, клянусь перед богами, сделал шаг навстречу. Однако он тут же остановился, когда я подняла взор и наконец-то сказала: — Точно не то, что хочет моё сердце. — Разве твоё сердце знает, чего хочет? Кого хочет. Я немного смутилась, словно мои собственные мысли были против меня. Они переходили ту тонкую грань между нами, которую я уже сама перестала замечать. Я подумала: удивительно; всего пару минут назад я лишь фразой вогнала Джорджа в краску, однако сейчас сама полыхаю жаром под взором Данислава. Но мне определённо нравилось. Нравилось то, как быстро мои мокрые от слёз щеки багровеют; то, как путаются мысли; то, как тело пронизывает желание обнять его и никогда не отпускать. «Моё сердце хочет тебя» — могла бы сказать я, но лишь прошептала: — Знаю, что точно не этого всего. Сама того не ожидая, я схватила его за руку, когда толпа слишком плотно подобралась к нам — скоро должен был пробить колокол, означающий начало занятий. Данислав обхватил мою ладонь, чтобы я оказалась ближе — студенты начали спешить, и места стало меньше. Сердце забилось быстрее, и я решилась: — Я всё расскажу тебе. Мы услышали надрывистый бой колокола. — Думаю, — протянул парень, перехватывая мою руку покрепче. — ради этого мы можем и прогулять один урок, верно? Он подмигнул мне, а я залилась краской. Разве оставаться наедине с этим юношей было для меня чем-то волнующим? — Я... ...люблю тебя, Данислав Салтыков — но мне так и не хватило сил, чтобы произнести это вслух.