My bloody valentine.

Ненависть — то, с чем Эзоп сталкивался каждый день. Он соприкасался с этим чувством слишком близко, изучал его со стороны и чувствовал на себе. Это не что-то плохое, думал Карл, это то, что позволяет людям доказать правдивость продолжения своей жизни, а не с ужасом ощутить прохладу рыхлой земли на 6 футах под землей и осознать, что это конец для них. Ему было все равно на ненависть по отношению к себе, если она заключалась в презрительных взглядах и искаженных слухах, но когда она медленно перетекала в прямой контакт, он кривил губы. Юноша мог постоять за себя, не смотря на хрупкое телосложение и на свое равнодушие, он не потерпит чужих рук на себе и будет отстаивать свои личные границы. Но всегда есть исключения, моменты, когда ты чувствуешь свою тяжелую слабость и бессилие в ситуации, теряешь свой своенравный характер в желании просто закончить "это". Апатия полностью поглощает твой разум плотным вакуумом, и тебе правда становится все равно. Когда тебя зажали в темном переулке толпой, сначала зарождается на дне подсознания вяжущий страх и пылкий гнев. Животный гнев, который так и кричит о себе, заставляет почувствовать ненависть к тем, кто позволяет себе слишком много. Но через несколько хлестких ударов по лицу и пинков под ребра острыми носами потертых туфель, наступает оно — безразличие. Оно настолько затмевает рассудок, что Эзоп даже позволяет себе колко выстрелить язвительным комментарием в ответ, за что принимает еще один размашистый удар по щеке. Он знал, они знали, к чему все это приведет. ... Карл приподнял голову и метнул быстрый взгляд исподлобья, вгрызаясь глазами в лица обидчиков. Он не помнил имен. Их лица были непримечательные, с загорелой кожей и фактурными носами, которые подчеркивали дисбаланс между их маленькими глазами, приплюснутыми лбами и выдвинутой нижней челюстью, а также широкой формой лица. Эзоп бы обязательно прокомментировал это, если бы не леденящая пульсация от ударов под ребрами. Главарь этой скудной компании присел на корточки в опасной близости от нахмуренного лица юноши и раздул ноздри, Карл предположил, что это неприятное искажение лица означало злорадство и доказательство мнимого превосходства. Благородство отреклось от этого человека еще с его рождения. — Ну и ну, этот чудик уже почти отрубился. — смех этого человека можно было сравнить со звуком лопанья струн на старой скрипке. — А строил из себя невесть что! Молчание, прерывающееся недовольным шепелявым цыканьем. — Смотри в глаза, когда я с тобой разговариваю, маленький выродок. Крючковатые пальцы схватили клок седых волос и рывком потянули наверх, вызвав тихое шипение у нижнего. Волосы тонко натягивались, вызывая жжение, поэтому Эзоп решил благоразумно подчиниться и поднять голову. — Боже, ты выглядишь таким ничтожным, Карл, что я сейчас заплачу. — И что с этого? Ты можешь пытаться показать себя сильным таким низким способом, но это не заслужит уважение твоей шайки к тебе. Они тебя ненавидят. Смирись. — Это было опрометчиво, но юноша ни капли не жалел, а с гордостью наблюдал как глаза главаря забавно менялись. От немого удивления до неконтролируемой ярости. — Что ты несешь?! Все признают мой авторитет! Я научу тебя манерам, мелкий ублюдок! Возможно, этот удар мог бы быть последним для него. Мог бы, если бы не внезапное странное шкрябанье по асфальту, которое медленно затихало. Оба опустили глаза вниз и увидели маленький ножик "бабочка", который проскользил прямо к рукам юноши. — Oh mon Dieu, что я вижу! Господа, где же ваша честь! Неужели вы и вправду напали на маленького студента меда группой? Позор! — О. Эзоп узнает этот мягкий акцент. И это последнее, что он хотел бы слышать сейчас. Грубые складки появляются у главаря на лбу, а широкие крылья носа вздуваются еще больше и становятся похожи на упругие шарики для тенниса. Обидчик поворачивается на источник звука и открывает рот, чтобы что-то крикнуть в ответ, опуская поднятый кулак. Шанс. Юноша быстро цепляет ножик ногтями и рваным движением руки вонзает лезвие в ладонь главаря по самую рукоять. Тот с громким воплем отпускает растрепанные волосы и хватается за поврежденную руку. Остальные члены шайки, наблюдавшие впереди них, застыли в ужасе, но сразу же пришли в себя и рванули в сторону Эзопа. — Я бы так не торопился. — Карл не успевает опомниться, как очередная фраза другого заставляет шайку обратить на себя внимание. Затем он слышит свист ветра, звук ломающихся костей и писклявые крики. Дрожь пробежала электрическим разрядом между позвонков, а холодный пот неприятно потек по спине. Ноги были похожи на размокшую вату, перемешанную с атрофированными суставами разбухших мертвецов, но собрав в себе последние силы, юноша с трудом отталкивает испуганного главаря и срывается на шаткий бег. В глазах рябит пестрыми точками, рассыпавшимися по всему полю зрения, но ноги продолжают неумело передвигаться, а свежая кровь стекать по подбородку и капать на потрепанную рубашку. Он не собирается мириться с чужой ненавистью. Его спаситель стоял не так далеко, он в последний раз замахивался на скорченного брюнета обломанной палкой и в последний раз получал брызги крови на лице в качестве гарантий. Все становится размыто, как искаженное отражение на мутных осколках стекла, поэтому студент наугад хватает своего спасителя за пиджак и почти повисает на остром плече. От другого слышится облегченный вздох, а затем глухой стук дерева об асфальт. Его руку накрывает холодная ладонь и сжимает мертвой хваткой. — Эти скоро поднимутся. Давай выведем тебя отсюда. — говорит тот ласковым голосом, и юноше ничего не остается, кроме как робко кивнуть. Левая рука спасителя аккуратно подхватывает его за талию и придерживает, а другая по прежнему сжимает озябшую ладонь Карла. Они просто безответственно убегают. Без слов или лишних переглядок. ... Ночной город выглядел мрачным и безлюдным, как и заправка, которая первая показалась на горизонте после долгой пробежки. Пара минут диалога с продавцом в магазине рядом с заправкой, и его спаситель уже быстро несет медикаменты и еще что-то выпуклое в бумажном пакете. Эзоп же все это время сидел на дешевой скамейке около магазинчика и отчаянно пытался остаться в сознании, сгорбившись изогнутой линией. Длительный бег дает о себе знать. Воздух выбивается из легких, сдавливая их подобно пустой пластиковой банке, вызывая мучительную, душащую отдышку, а разбитая губа продолжает кровоточить и оставлять багровые пятна на мятом воротнике, как неаккуратно нанесенные чернила на пергаменте. Холодеет. Знакомая вытянутая ладонь мягко ложится на плечо, немного растирая напряженные мышцы и сухожилия кончиками пальцев. --Oh, mon pauvre garçon...Чем же ты им так не угодил, а? — пальцы с острыми когтями переместились на грубоватую кожу и бережно начали оглаживать ее, тем самым принося прохладу на разгоряченное лицо, усмотрительно не задевая царапины, синяки и маленькие ранки, пока что лишь изучая увечья. — Джозеф. Рука резко остановилась, а сам Дезолье настороженно посмотрел другому в глаза, ожидая ругательства за прикосновения без разрешения. — Спасибо. Фотограф заметно расслабился, если судить по потеплевшим глазам, а также появившейся легкой полуулыбке на ранее поджатых губах, и продолжил маленький осмотр на степень повреждений студента. — Tout pour toi, chéri. — проворковал тот, перебираясь к содержимому бумажного пакета. — Но зачем? — Excusez-moi? "Зачем" что? — переспросил Джозеф и на минуту остановился копаться в пакете, выгибая чопорную бровь. Карл смазанным движением утирает дорожку потемневшей крови тыльной стороной ладони. Следы от нее были похожи на яркие разводы, что подчеркивало тусклую серость, которая въелась в лицо студента и придавало ему еще более тоскливый вид. — Ты ненавидишь меня. Так зачем кидаться на толпу сломя голову из-за чужого человека? Ты мог пройти мимо. Я не понимаю. Грустный смех был его ответом. — Ты для меня не чужой, Эзоп. На самом деле, я думаю, что ты сейчас мне ближе всех. Поэтому, конечно же, я протянул руку помощи. На самом деле, меня очень ранит твое мнение об этом. Карл немного отшатнулся назад и выглядел весьма...Ошарашено и смущенно. — ...Скорее палку, чем руку. — немного помедлив, прошептал юноша, что вызвало у Дезолье еще один краткий смешок.— Раз хватает сил шутить, то все не так плохо. — в руках у фотографа появился ватный диск и маленький флакон перекиси. — Позволишь обработать раны? — немного поколебавшись, Эзоп все же неуверенно кивнул и наклонил голову чуть ближе. Давно он не чувствовал приятного покалывания от его контакта. — Ну так что? В чем же ты так провинился? — спросил Дезолье, выливая немного жидкости на диск и начиная бережно обрабатывать рубцы и ранки. Этот жест навевал доль меланхолии и настальгии по прежнем вечерам после вечерних лекций. По прежнему Джозефу. Было холодно. Июньские ночи, на удивление, отличались своей суровостью. — Я не знаю. Белокурый встрепенулся и перевел взгляд на Эзопа, но тактично промолчал. Там было что-то недосказанное, с тем, как густым мазком ложился блик, отражаясь тусклой синевой на его смазанных радужках, с той чуть заметной дрожью белесых ресниц, с той полуулыбкой, не той, которая обычно украшала торжественной горделивостью тонкие губы в изящных коридорах университета, нет, она была иной. Он улыбался — в нем читалось понимание, по мнению юноши, давно похороненное под багровыми осколками их молчаливого взаимопонимания, украшая их отношения хрустально-кровавым надгробием. Оно всегда было незримым, но все еще осязаемым для них обоих. Дезолье начал любить доходить до колких границ, опасно перевешиваясь за жирные линии позволения, Карл же был отстраненным. Трещины расцветали острыми иглами, пуская новые режущие бутоны. И вот, они проходили мимо, как будто незнакомцы. Будто бы это не они уединялись в дальнем уголку сада, который соединял их университеты, и тихо смеялись над чем-нибудь глупым. Как будто бы это не Джозеф дарил успокоение Эзопу после очередных насмешек его одногруппников, а затем провожал до дома, якобы " по пути ", хотя сам жил в противоположной стороне. Как будто бы это не Эзоп дарил фотографу маленькие наброски его профиля, ради которых он жертвовал конспектами по анатомии. Хотя это нельзя было назвать "нормальными" отношениями. Они оба презирали стереотипы, но теперь, когда режимы рушатся, небо становится искаженным не по их прихотям, а теплая кровь продолжает нагревать тонкую кожу на ладонях, им нет дела. Все перемолвки и шепот об скором марте закончились на лезвии кухонного ножа, усмешках в академии и монотонных серых глазах, цепляющихся за бездну смотрящего. В один прекрасный момент, фотограф перестал приветливо кивать в ответ, вместо этого смиряя студента холодным взглядом, перестал останавливаться около пышных кустов душистых роз, предпочитая быстро проходить мимо вместе со своей новой компанией, перестал помнить об особых привилегиях, дарованных Эзопом, перестал помнить о их тайных встречах и робости при переплетении рук. Кстати о руках, Джозефу всегда нравились эти руки. Вытянутые, с длинными пальцами, аккуратной формой ногтей и с выпирающими костями под бледной обтянутой кожей, особенно в зоне костяшек. Ему нравилось видеть просветы на солнце, следить за линиями вен на запястьях или удивляться красным тонким системам заточенных иголок при внимательном осмотре кончиков пальцев. Он хорошо изучил эти руки. Жаль, не успел сфотографировать, был слишком занят пустыми угрозами вперемешку с едкими усмешками, отпущенными в адрес своего.. Кто был для него Эзоп? Знакомый? Соперник? Возлюбленный? Или смутный силуэт, который исчезал в потоках оживлённой толпы, стоило только окликнуть? Возможно, все вместе. Карл — многогранный человек, неизвестно, с какой долей вероятности тебе выпадет заветная грань. Он ни в коем случае не холоден, думает фотограф, он просто имеет проблемы с грамотным выражением своих мыслей и эмоций. Он милый, но временами его нелегко дразнить. К счастью, Дезолье благословлен настолько, что порядочность поморщила бы нос. Но Джозефу плевать, он обращается к морали только когда это удобно. Именно поэтому сейчас он не стесняется рассматривать лицо напротив. Без маски Эзоп выглядит более взрослым. Маска делает форму лица более круглой и более детской, но когда кусок ткани опускается под подбородок, лицо принимает острые изгибы и более вытянутую форму. Истинный лик Эзопа Карла притягательный, и Дезолье проклял себя тысячу раз за то, что ушел без объяснений. Призрачное прикосновение к его щеке вывело из мыслей, и он вновь сосредоточился на юноше. Эзоп Карл слишком сладок для запретного плода, но белокурый не боится кариеса, он боится только знакомых завитков измороси в чужих зрачках, поэтому он в ужасе от холодного ветра и ледяных глаз напротив. На нем почти образовался белый иней, покрывающий его морозным серебром от кончика носа до впалых щек. Страх велик. — Джозеф. — естественная манера, ровный голос и невозмутимое лицо. — Да? — Кто мы друг другу? Фотограф нездоро́во бледнеет и отдергивает руку с кровавой ватой, теребя гладкую поверхность острыми концами ногтей. — Что ты имеешь ввиду? Веки студента прикрываются, давая больший обзор на линии усталости около впадин и лба, отчего сердце Дезолье ноюще щемит. — Ты приходишь, втираешься ко мне в доверие, обещаешь защитить меня, мы становимся чем-то родным, связанным тугими нитями, но потом ты молча уходишь после ссоры, перестаешь приходить в сад, предпочитая злобно шутить надо мной со своими друзьями и... наставляешь на меня нож. Что самое ужасное, так это тоже молча. — Эзоп, я.. Поднятая ладонь вверх заставляет белокурого замолчать. — Я бы понял это. Я сам говорил тебе покинуть меня, если вдруг наиграешься. Сделай вид, что я странный чужак, и живи, вкушая любовь других — такие мои условия. В конце концов, ненавидеть меня — это нормально, но... Юноша выпрямился. — Тогда какого черта ты полез в эту передрягу? Зачем спас меня? Из-за чувства вины или сочувствия? Мне не нужна твоя жалость, Джозеф. — Эзоп, все совсем не так! — нахмурился фотограф. Голубые глаза начали блестеть в полумраке. — Я люблю тебя, Эзоп. Но некоторые не могут этого понять. Они хотели навредить тебе из-за меня, понимаешь? Они... Они узнали о "нас" во время нашего конфликта. Я..Мне пришлось сделать вид, что ты мне противен, но это совсем не так. Это был лучший способ защитить тебя — прибегнуть к публичным издевкам. Они слишком тщеславны и самовлюбленны, чтобы уловить твое очарование. И они решили, что ты не ровня мне, человеку из "высшего общества". Я.. Я слышал, как они планировали "вразумить" меня и..Еще тот нож..Мне жаль, но я не видел еще решений этой ситуации, пожалуйста, поверь мне. — быстрое и невнятное произношение с заиканием только усугубило его положение. — Нет. — монотонно отвечает Карл, непреклонно сохраняя ледяной тон. — Я просто хочу защитить тебя. — кипит Джозеф, в отчаянии запустив руку в собственные волосы. — Чтобы обезопасить тебя. Это все, чего я хочу. Почему ты сопротивляешься моим словам? — Ты сам это сказал, — возражает Эзоп. — Ты хочешь клясться мне в любви, а потом подставлять нож к горлу. Насколько это безопасно? — Поверь мне. Просто доверься, я ручаюсь за это своей собственной головой, я очень боюсь за тебя, mon amour... — фотограф всхлипывает, прижимаясь головой к груди студента. — Мне жаль, что я так с тобой поступил, пожалуйста, но я правда хочу только лучшего для тебя! Всегда идеальный гладкий хвост растрепался и превратился в охапку распушившихся семян одуванчиков, обвязанных слабой голубой лентой. Пиджак испачкан, помят и немного растянут — полная противоположность знакомой презентабельности и элегантности. Плечи сжаты и немного приподняты, скривлены, и, боже, Эзоп мог заверить, что они дрожали, и вовсе не от ночной прохлады. Когда Дезолье выглядит так уязвимо, юноша с трудом сдерживает порыв убаюкать это белокурое ненастье в колыбели своих объятий, аккуратно поглаживая по спутанным локонам, не смотря на всю катастрофу, что он принес раньше. Так что есть ли смысл пытаться сказать "нет"? — Хорошо. Я верю тебе. Джозеф резко поднял голову вверх. Его щеки краснеют, на них расцветают алые маки — от адреналина и постепенно настигающей радости, и чего-то ослепительно искреннего. — Я люблю тебя, Эзоп. Я клянусь, только... Он так торопливо подносит ладонь и впивается зубами, резко раздирая кожу до крови, что Карл успевает только ахнуть и удивленно посмотреть на багряные капли, расползающиеся в узкие речки. — Останься со мной. Пообещай. — он подносит окровавленную руку к ладони юноши и некрепко сжимает, размазывая кровь. Завет. Только вместо прошлых порванных нитей, которые невидимо связывали их тугими узлами, белокурый решил выбрать более символичный метод. — Эзоп Карл, ты — моя кровь, и я не позволю тебе убежать одному. Я буду с тобой. Студент криво улыбается и прижимается еще ближе. — Джозеф Дезолье, ты идиот, но я обещаю. Но пообещай и ты мне рассказывать все сразу, а не тянуть до последнего. Белокурый ничего не говорит, лишь тихо хихикает и медленно притягивает к себе юношу, оставляя легкий поцелуй в уголке рта, как раз на одном из свежих рубцов, пока Эзоп прискорбно принимает тот факт, что теперь его очередь обрабатывать чужую рану.