особенное спасение

Заливаясь горькими слезами, я вылетаю из подъезда, такси уже стоит около. Сжимаю края своей тонкой курточки до побеления костяшек пальцев, как можно быстрее передвигая ногами. Мне уже не терпится. Мне уже просто не живётся на этой земле. Я обречена на эти страдания до конца своих дней. Я обречена на то, чтобы приносить другим эту же боль, пытаясь хоть где-то найти спасение. Хоть где-то. Мои губы вновь истерзанные, на них давно застыла кровь, корочкой взялась, а я кусаю их вновь. Сердце ноет: молит о чём-нибудь лечебном, о чём-то спасающем. Я чувствую как оно разваливается на части, чувствую, что его будто кислотой разъедает. Мне больно. Безумно больно и слёзы от этого стекают ещё быстрее, их становится ещё больше. Всматриваюсь вдаль, разглядываю улицы, почти что тёмные, красивые. Там атмосфера своя. Их чёрные высокие фонари тусклым светом освещают, позволяя увидеть водителя, который выбрасывает окурок в урну и, видимо меня заметив, садится в автомобиль, хлопает негромко дверью, что-то неразборчивое под нос себе бормочет. Подхожу к машине ближе, думая о том, что совершаю самый непоправимый поступок в своей жизни. Не сдерживаю своё обещание. Вновь и вновь. Такое происходит уже не первый раз. Вновь еду в то место, перед которым у меня всё тело дрожит как не в себе, перед которым хочется провалиться под землю, лишь бы такого больше не творить никогда. Каждый раз сердце будто выпрыгивает из грудной клетки. Но всё равно только по этому адресу направляюсь, потому что знаю – мне там помогут как никогда. С радостью дадут свободно вдохнуть воздух, избавиться от боли, которая душу раздирает на части, раны открытыми оставляет для воспаления. Там будто медпункт: эти раны обработают и пластырем закроют, дав понять, что не все наплевали на мои ощущения и чувства. Оказываясь в машине, прошу водителя как можно быстрее направляться к месту назначения, смахивая слёзы с глаз. Мой голос предательски дрожит уже который час, позволяя показать все свои страдания. И он кивает понимающе, газ в пол выжимая, сочувствует, хороший парнишка. Даже не представляю, сколько людей с разбитыми душами и обрезанными крыльями видели обычные таксисты. Но я что-то другое. Я уже без сердца и точно без белых ангельских крыльев, если позволяю себе творить что-то с человеком, который сейчас принимает меня к себе. Я исчадие ада. Ужасная. Только одному на этом свете человеку нужная. И то, больно ему делаю всегда, зная, что потом буду жалеть об этом до конца своих дней. Мы с места сдвигаемся, а я матерюсь тихо под нос, потому что слёзы при чужом человеке показывать себе позволяю. Потому что не должен он видеть в какой яме я нахожусь и как меня ломает, даже если его последний раз в жизни вижу. Потому что вновь не выдержала, предала себя, и еду калечить чужое, изуродованное мною же сердце. Я не знаю сколько раз мне придётся разбивать надежды той, которая с распростёртыми объятиями меня к себе зовёт, не знаю. Но она меня спасает и не жалуется. Не жалуется потому что испытывает ко мне что-то нереальное. Что-то такое, о чём я и не слышала никогда. Это не просто любовь. Она зависима. Перед глазами всё совершенно размыто, а в голове постепенно возникает образ моей помощницы. Осознаю, что помню каждую его частичку и от этого на улыбку сквозь всю происходящую дичь пробирает. Улыбка сквозь слёзы – это до жути печальное зрелище. Мы чуть дольше месяца уже не виделись. Хранительница моя думала, наверное, что я наконец-то зажила счастливо, раз уже не мелькаю каждые две недели у неё перед глазами и не молю о спасении. Но ошибалась она, потому что этой ночью вновь услышала мой умоляющий голос в трубке. Интересно, Виолетта ещё какую-то татуировку новую набила? А может решила не только соски проколоть? Решилась ли на ту стрижку короткую, о которой мечтала уже достаточно долго? Завела собаку? Она же так давно её хотела, белую такую ещё, гиперактивную. Не знаю пока. Но Ви мне обязательно расскажет. Обязательно поведает о своих новых изменениях и приобретениях, а если нет, то я найду их сама. Сама увижу и попытаюсь сфотографировать глазами, чтобы вспомнинать каждый раз. Будь это что-то маленькое, почти незаметное, я увижу и сделаю комплимент. Скажу обязательно. Всю дорогу я только и делаю, что думаю. Меня уже даже не спасает музыка на фоне, которую водитель включил для хорошего настроения. Кручу в мыслях всё что только могу и не могу. Интересуюсь, как обернётся сегодняшняя ночь и какие волшебные действия будут проявлены в мою сторону. Знаю, что мне преподнесут всё в лучшем виде. Потому что мой ангел пытается угодить мне всегда, показать все свои самые искренние и честные чувства. Меня совесть сожрать готова каждый раз, когда я пишу на наизусть выученный номер, что нужно приехать, и не важно кому из нас. Не важно куда нужно ехать, исцелять меня будет она. Спасительница знает ведь, что я её в своих целях использую, что не дам ей никакого счастья, потому что требую его сама. Знает, что буду вновь возвращаться как только обожгусь, прося о помощи скорейшей и знать, что просьбу выполнят, потому что одержимы всем происходящим. И мне от этого плохо очень. Но я всё равно еду. Как бы мне не было жаль её карие глаза, которые различными негативными эмоциями наполнены, направляюсь в сторону её многоэтажки. Появляюсь в небольшой квартирке, глупо улыбаюсь или заливаюсь слезами как только мне становится плохо, меня жалеют, дают побыть любимой. А потом, до конца восстановившись, получаю нужную дозу эмоций и улетаю. Мне всегда было интересно как себя чувствует Виолетта двадцать четыре часа в сутки, живя в этом всём хаосе, сотворённом мной. Каково это просыпаться ночью и видеть звонок, который уже сам из себя просьбу вырывает? Каково это знать, что тобой пользуются и зовут, ведь ты прибежишь и залижешь раны, словно кошка? Поэтому тоже еду. Давно решено, что я только к ней обратиться и могу. Меня никто с такой стороны не видел никогда. Такой сломленной и умоляющей о том, чтобы по частям чувства собрали вновь. Потому что никто не имеет права, я никому доверять уже никогда не смогу. Кроме неё. Шатенке навсегда позволено видеть меня настоящей, позволено вытягивать меня из этой ямы, как только я вновь окажусь в ней. Всегда позволено трогать меня где угодно, обрабатывая раны так, как могут только её всегда ухоженные татуированные руки. Всегда позволено обращаться ласково, от неё это даже звучит приятней, чем от всех остальных. Всегда только ей единственной. Потому что она мой спасательный круг. Виолетта не раз говорила, что её это радует очень. Признавалась мне каждую ночь в этом. Говорила, что я её одновременно счастливой делаю и ломаю до конца. А мне оставалось лишь кивать молча и прижиматься поближе, лишь бы в эту ночь кто-то любил. Коротковолосая всегда через свои чувства переступает, забивает на то, о чём кричит ей мозг. Я более чем уверенна, что вещи он толковые городит. Кричит отказаться от этого ужаса и жить для себя. Но она внимания старается не обращать и всегда приходит или к себе зовёт. Всегда. Какая бы ни была просьба, безумная и отвратительная, даже если она сама занята, всё равно рядом окажется. Всё равно прибежит, как послушная и вылечит от всего на свете. Мой антидот. Осознание, что я не достойна даже её тени перед собой настигло уже давно; не достойна дышать с таким человеком одним воздухом, быть для неё кем-то особенным. Просто не заслуживаю никаким боком. Но всё равно ищу в Виолетте спасение и нахожу. А потом виню себя, виню и виню. Как бы она не просила меня не корить себя в происходящем, я никогда в жизни её не послушаю. Как бы не просила жить одним днём и не переживать о её чувствах, я буду этого делать. Потому что творю отвратительные и ужасные вещи. Но делаю это больше, чем идеально. В этом вся я. В этом вся моя мерзкая сущность. Только это стоит услышать и люди хотят убежать или ранить в ответ. Но Виолетта никогда не ранит, она себе этого ни разу не позволила и не позволит. А я каждый раз, как только появляюсь, как только прикасаюсь, как только говорю с ней. Иногда надеюсь, что у неё просто пропадёт интерес к происходящему, что она возненавидит меня больше жизни. Мучать это солнце, которое в самый пасмурный день светить над моей головой пытается, не хочется. Надеюсь всегда, что откажет, найдёт себе цену наконец-то, потому что сама не могу отказаться от неё. У меня не хватит смелости и сил, чтобы остановить происходящее. Я слабая. Очень слабая и глупо это отрицать. Поэтому перед её дверьми сразу же меняю своё мнение. Мечтаю, чтобы она не передумала о своём решении, ожидая, пока дверь откроют наконец-то. Понимаю ведь, что умру без её грубоватого голоса. Потеряюсь без родных рук, волшебных и потрясающих, без шёпота будоражащего около уха. Сорвусь и сделаю что-нибудь с собой ужасающее. Позволю растворится в этих всех страданиях, одним целым с ними стать. Скорее всего я только этого и заслуживаю. И вот вновь действия проделываю в точности такие же болючие. Мгновенно получаю сообщение о том, что меня ждут очень. Меня ждут там, где быть я ни в коем случае не должна. Направляюсь к хранительнице своей, а когда она открывает мне дверь – оголяю перед ней свою стонущую от боли душу, мечтая вновь вспомнить чудо чужих рук на своём покалеченном теле. Мечтая спастись, а не разбиться о скалы ненавистные. Хочу и мгновенно получаю. Хотя ничем не заслужила. Ничем.

***

– Проходи скорее, – говорит родной до боли голос, который уже начинает дрожать только от моего вида. Интересно каким он будет, когда я поделюсь тем, что произошло у меня сегодня? Интересно, на этот раз она будет лечить меня тем способом, которым хочу я? Время будто замирает на этом моменте, а моё сердце ревёт ещё сильнее. Оно умоляет весь мир о том, лишь бы его наконец-то излечили. И не важно с помощью чего, с помощью каких действий и слов. Лишь бы исцелили. Я вся пошарпанная, с незаживающими гематомами на теле, стою и смотрю на неё спокойно. Вглядываюсь в чужую пару глаз, хочу знать о чём Малышенко думает, о чём так размышляет ? Чего хочет сейчас, осматривая то, что происходит на моей голове? Какие я вызываю у неё эмоции? Может сердце её болит ещё сильнее чем у меня? А я вот так врываюсь к ней, пользуюсь её добротой и любовью. Пользуюсь наивностью детской, а Виолетта меня старше на три года. Мы ведь познакомились когда мне было семнадцать, а ей в тот день исполнилось двадцать. Не мало времени уже прошло, а я всё равно помню как в один момент наша общая подруга позвала меня к ней на день рождение. Помню, как старшая весь вечер на меня глядела, пока я не могла найти себе места, потому что на данных мероприятиях бываю не часто. Помню в любви её признание через год нашего общения и мой отказ, который печалит даже сейчас. Помню, как впервые обратилась к ней за помощью, потому что, она сама говорила, я могу к ней всегда прийти. И вот что мы имеем сейчас. Вот к чему привели её слова о желании помочь и моя слабость. От Вилки взгляда мне сейчас не отвести, хочется узнать больше. Хочется узнать чего ей самой, блять, сейчас хочется. Может её тоже спасать нужно? А я делать этого ну совсем не умею. Не умею же? Или просто не хочу? Я и сама в себе разобраться толком не могу, чтобы кого-то другого спасать, а вот Виолетта может, спасает. Меня спасает одну. Ещё и делает это так искренне, с любовью, что мне хочется вырвать все волосы на своей голове, провалиться сквозь землю, стереть ей память только обо мне. Чтобы тёмноволосая не мучалась больше и старания свои на такое дно как я не тратила. Чтобы жила для себя и не думала о том, как хочет меня видеть рядом. Она же жертвует своим временем для меня, своим состоянием. Своим всем. Для такой плохой и ужасной меня. Для человека, который в каждом действии Малышенко ищет свою выгоду. Для человека, который разбивает её хрупкое сердце, открыто заявляя о том, что использует. Хотя она человек сильный. Очень. Не понимаю того, как эта влюблённая душа ещё держится? Как на части так быстро не разлетается? Как в этой всей обстановке остаётся обычным человеком? Я ведь уже сошла с ума от всего происходящего. Я ведь уже жить без этого всего не могу. Звонить ей и просить о помощи – живу всем этим. Живу помощью Виолетты, ведь она особенная. У меня на голове, да и в ней тоже, творится чёрт знает что. Всё лицо зарёванное, глаза опухшие. А когда стягиваю с себя курточку, открываю вид на синяки, которые хаотично разбросались по всему моему телу. Наверное это самый ужасный вид за все времена моих походов к ней. А если бы я не сбежала, то всё было бы куда хуже, от меня бы живого места не осталось совсем. Не стояла бы вот такая и не разглядывала бы чужой переживающий и задумчивый вид. Сейчас не думаю о том, как выгляжу. Я знаю, что она и такой меня любит. Видела разной уже множество раз и не отказалась, не отказывалась никогда. Хороших и дельных советов давала море, но меня жизнь и Виолетта ничему не учат, сколько в голову ум не вбивай. Я всё равно буду по своему делать, забывать о том, что говорили мне несколько дней назад. Я неизлечима. Взгляда от чужого выражения лица не отрываю, телефон бросая на тумбу. Уже наизусть выучила с какой стороны она стоит, слишком часто бываю в этой квартире. Больше чем слишком. Мне самой больно видеть её реакцию на меня. Находиться тут не хочется. Ложных надежд давать не хочется. Не хочется. Не хочется. Не хочется. Но не до такой степени, чтобы сейчас так просто уйти. Поэтому я выбираю дать ей мечтать о любви, которой на самом деле то и нет. Нет же? Я всегда даю Вилке так думать, появляясь тут. Когда стою в коридоре и позволяю осматривать себя с ног до головы. Когда контактировать себе с ней позволяю. Виолетта в один момент сама призналась: она мечтает после каждого моего прихода, чтобы я сказала, что остаюсь с ней и уже никуда не уйду. Даже сейчас мечтает. Всегда будет мечтать. Сама мне так сказала. Это мгновение кажется не настоящим для нас обеих. Для меня, потому что я сама себе говорю, что никогда в жизни к ней больше не вернусь и срываюсь опять. Для неё, потому что она меня всегда хочет видеть, всегда хочет под боком чтобы оказалась я. Ощущаю, что от чего-то сейчас хочется взлететь прямо к небу. От её согласия или от того, что ноет что-то в районе рёбер из-за боли душераздирающей? Уже не важно. Потому что я здесь и сейчас. Потому что мне можно просить её. Она же не запрещает. Она этого хочет. Навеки моя Ви. Я всегда прошу, а она выполняет, аккуратно ещё так, лишь бы лучше сделать, лишь бы позволить почувствовать себя любимой. – Спасибо, что вновь согласилась мне помочь, я безумно тебе благодарна, – вздыхаю тяжело, потому что мне плохо уже слишком. Говорить с ней больно до жути. Она не заслуживает этого всего. Не заслуживает жить в этом аду, вариться в этом казанке негатива и безумия. Ей бы счастливо поживать и горя не наживать. Не думать о том, что сейчас явится человек, от которого ты без ума, и ты будешь вновь зализывать её раны, потому что кто-то сделал их и не собирается даже извиниться. Не должна думать о том, что не хороша в чём-то, если я выбираю кого-то другого, а не её. Не должна вообще жить мной, из-за меня, ради того чтобы спасать свой же ужас, кошмар ночной, преследующий. – Как-то неудобно перед тобой, я тебя никак не благодарю ведь, сколько раз в прошлом ты помогала мне. Впервые пытаюсь заговорить о прошлом, от себя же удивляюсь, но не собираюсь этого показать. Просто стою молча и улыбаюсь нелепо, слёзы пытаясь спрятать куда подальше. А она вот показывает, вздрагивает несильно и глазами бегает то по моему телу, то по полу или потолку, пытаясь найти какие-то слова дельные. Я понимаю чего Виолетта пугается сейчас. Её не понимать в таком положении невозможно. Думается, наверное, ангелу моему, что меня заменил кто, что я это и не я совсем. Не говорили же о прошлом обычно. Только про произошедшее перед чьим-то приездом, ни за что другое темы не поднимая. А сейчас хочется. Очень хочется. Слишком-слишком что-то изнутри когтями раны рваные корябает, стены запретов разрушая. Вилка меня глазами грустными оглядывает так, будто не слушает даже, а пытается внутрь меня выглянуть и всё самой узнать. Будто ей не интересно это от меня слышать. Но я знаю, что она слушает. Запоминает каждое моё словечко, пытаясь найти хотя бы какой-то намёк, хотя бы какую-то надежду. Меня это и ломает, доламывает, позволяя ей лечить как можно дольше. Добивает её этот взгляд щенячий, голос мечтательный и допросы перед процессом уже жизненно-важным. – Ты же знаешь, что для меня только нахождение рядом с тобой очень много чего значит, – она оказывается на несколько шагов ближе ко мне, впервые ощущаю, как хочется быть ещё ближе. Ближе настолько, чтобы стать одним целым. Её голос дрожащий тоже меня без ножа режет уже который год, а я всё никак не могу отказаться от него. Он слишком родной мне стал. Слишком сильно я к нему привыкла. Поэтому тоже молча запоминаю каждое её слово. Запоминаю, чтобы наперёд свои дальнейшие предложения продумать и говорить нормально. – Ты отвечаешь мне взаимностью на то, чего хочу я, – как можно скорее выпаливает, а мои глаза накрывает лёгкая пелена слёз. Не плакать от происходящего невозможно просто. Сейчас же настолько плохо и больно, настолько сейчас всё внутри на части разбивается, что спокойствие снимает рукой. Невозможно реагировать на такие слова глубокие и честные так просто. Невозможно не ощущать на себе боль чужой души, сердца и тела. Хочется сейчас по голове старшую погладить, рассказать о том, как она важна для меня. Как не хватает мне её постоянно. Но лишь для помощи, лишь для того, что я делаю тут и сейчас. Ни в коем случае не для любви. Нет. Когда-то я всё-таки сломаю её окончательно и сломаюсь до конца. Как только наберусь смелости и сил, скажу, что между нами быть даже того, что имеем сейчас быть не может и уйду навсегда. Когда-нибудь скажу. Но не сейчас. Не в такой больной момент. Не в такое время тяжёлое. Моё лицо очень быстро приобретает выражение ещё более печальное и сострадательное. Потому что она всё ещё надеется на что-то другое и светлое от меня, думает, что я всё-таки смогу осчастливить. Мечтает, что смогу подарить неизвестную и неизведанную для меня любовь. Но я не способна дать ей этого. Не способна подарить такое счастье, не такой я человек. Совершенно не такой. Я – облако тёмное, из которого вода нагнетающая целыми днями будто из вёдер льёт. Татуированная это знает и соглашается, понимает и всё ещё ждёт. Страдает, меня спасая ужасную. Всё ещё верить во что-то пытается, наивная. Моя наивная взрослая Виолетта. – Но это не та взаимность, которой тебе так хочется, Ви, – я подхожу к ней ближе, обхватывая торс чужой руками и прижимаю к себе, будто лечить её сейчас собираюсь я. Она талию мою обхватывает тоже, так нежно пальцами по коже проходится бережно и я всхлипываю сильнее, потому что и мизинца её не стою. Пока меня гладит, на спине узоры вырисовывая различные, думаю над тем, как бы было хорошо, если бы она сейчас выкинула меня с седьмого этажа в окно. Я заслуживаю именно этого. Именно такой исход и должен произойти со мной. Несколько секунд молчания становятся вечностью, нагнетающей и больной, такой же, как и поглаживания её эти. Такой же вечностью, как наши слёзы бесконечные. Меня пробирает, когда она набирается сил, чтобы сказать что-то. Вдыхает так глубоко воздух, будто хочет его себе весь забрать, и выдыхает медленно около моего уха. Впервые с ней так страдать хочется. Хочется получить пощёчину от неё сильную. Пусть покажет, чего достойна и на что заработала моя сущность. – Этого я не дождусь ещё долго, но я рада, что могу тебе помочь, я прилечу в любой момент, на любой конец планеты, позови только.. – в ответ обнимает ещё крепче и как только отстраняется первая, тянет на кухню, руку крепко сжимая. Не этого хочется слышать сейчас. Было бы легче, если бы звучало от неё какая я тварь, какая ужасная и бессердечная. Лучше бы уже получила пулю в лоб, а не выслушивала вот эти все слова о любви. Не достойна их потому что. Я ненавижу себя. Ненавижу то, что происходит сейчас в эту же минуту, но молчу, слёзы по щекам одной рукой растирая. Иду за ней как можно скорей, чтобы вновь оказаться за дубовым столом. Чтобы вновь водить по нему пальцами, стучать нервно, разговаривая о том, что же всё таки произошло и почему я приехала. Она меня усаживает первая, руку отпускает аккуратно, чтобы чашки с чаем на стол поставить, вкусностей всяких. Молча. Молча и внимания не обращая ни на что кроме этого, а у меня от нехватки внимания коленки дрожат крупно. Не вижу ведь глаз родных на себе. Не чувствую. Ставит какой-то рулет, горячий чай малиновый, он любимый мой, а мне к этому всему и прикасаться не хочется даже. Не потому-что я не ем или отказалась. Потому что сейчас мне хочется оказаться на этом столе, совершенно открытой для помощи так званной. Но это ещё не скоро. Сейчас ангел мой захочет, скорее всего, узнать о произошедшем. Пока готовлюсь, мечусь взглядом по комнате, цепляясь за что угодно, чтобы хотя бы в чём-то найти ответ. Чтобы хотя бы как-то на время затулить свою совесть, вновь подумать о себе, а не о чувствах старшей. Но не могу этого сделать, совершенно никак, от этого хочется головой об стенку сейчас же удариться. Хочется исчезнуть. Умереть. Провалиться на нижний этаж. – Это твой новый с тобой такое сделал? – и меня изнутри разрывает, потому что этот вопрос был задан в самом начале, лишь единожды. Лишь в самом начале, когда я приходила к ней первые разы и самые запоминающиеся. Сижу, голову вниз опустив, и лишь вздыхаю каждый раз, как только пытаюсь об этом человеке несколько раз заговорить. Но если скажу, то легче станет. Если скажу, то помощь скорее придёт. Это важно. Это жизненно необходимо. – Ну же, скажи, – просит меня, сама садится за стол и отпивает немного содержимого чашки, наконец-то всё своё внимание переключая на наш разговор. Руку мою трёт своими ладошками тёплыми, потому что этой ночью этому человеку позволено трогать меня где угодно и делать что угодно. Сегодня я вся для неё и перед ней. – Да, новый, – отвечаю честно, потому что с ней я всегда такая. Никогда даже не вру о том, что не использую. Для неё важна правда. Для меня важна правда. Даю понять, чего ожидаю сегодня, что вылечит меня этой ночью, поможет на ноги стать вновь. – Зачем ты позволяешь людям делать с собой такие ужасные вещи? – умоляюще на меня смотрит, прошлое отдалённо затрагивая. Пусть. Пусть затрагивает, мы будем об этом говорить. Сегодня обо всём. О самом больном и ранящем, если понадобится. – Сначала ты скажи мне, почему позволяешь мне поступать так с тобой? – отвечаю вопросом на вопрос, заставляя Вилку руку мою посильнее сжать и вздохнуть. Я ответа жду. Он мне всегда покоя не давал. Не давал спать ночами и днями спокойно жить, делая вид, что существую как и все остальные – спокойно и просто. И сейчас тоже не даёт. Молчу и на вопрос отвечать не собраюсь без её ответа на мой. – Потому что люблю, – голову опускает к полу, будто бы я этого и так не знала. – Потому что ты даёшь мне глоток воздуха, я же живу ради этого всего. Стараюсь так, а ты не обращаешь на меня внимания. Никакого, Кристин. – Потому что не люблю тебя, мне нужна от тебя только помощь, – уже который раз говорю ей, получая кивок. Мне больно. Ей больно. Ощущение сломленности давит, надавливает на самые болючие клапаны, перекрывая даже воздух. Что-то так ложится на сердце, будто бы не должна я этого всего говорить сейчас. Будто вру, лгу грязно всем на свете. – Тебе нужен от меня только хороший секс, а не помощь, – это утверждение, я понимаю. Секс. В этом она безумно хороша, в этом моя Ви профессионал. Каждый наш раз она творит что-то бездумное, заставляя забыть обо всём на свете и думать только о движениях её пальцев во мне. – Это меня и лечит, – вздыхаю тяжко. Даю понять, что она может спросить меня о чём угодно, просто не прерывая наш разговор. Пусть узнает сегодня всё о чём давно мечтает. Пусть получит ответы на все вопросы. Пусть. – Мне очень больно тревожить тебя каждый раз, но у меня больше нет человека, к которому я могу обратиться за этим, – проговариваю это, руками перед своим лицом размахивая, потому что безэмоциональной быть никак не получается. Она единственное моё спасение, которое я могу себе позволить и то через боль огромную. – Но ты позволяешь мне, блять, – открыто вою, потому что скрывать от неё что-то я уже не в силах. – Не могу я от тебя отказаться, не могу. Я жду пока ты сделаешь это за меня. Этим всем прошу отказаться от меня, а не страдать. Но подсознательно не хочу этого тоже. Противоречу сама себе сейчас. И такое чувство, будто происходит это постоянно. – Но я тоже не могу, – шепчет, головой из стороны в сторону мотая, а у меня уже челюсть нижняя дрожит как не в себя. Мы переглядываемся множество раз, но взгляд надолго не задерживается. Невозможно говорить о таком смотря в глаза так прямо и без боли. – Поэтому позволяешь мне калечить свою жизнь этим хаосом и я пользуюсь этим, – подтверждаю. – А я не хочу этого делать, потому что не заслуживаешь ты на это всё. Ей слушать это не хочется, будто сахарная такая. Пробирает мою Виолетту, она сама уже на исходе. Как бы ни было плохо от услышанного ангелу моему, буду говорить как есть. Лучше горькую правду слышать, чем всю жизнь топиться в сладкой и приторной лжи. – Позволяешь, поэтому я зову тебя, зову только тебя, я хочу, хочу чтобы ты взяла меня тут и прямо сейчас, Ви, – от этих слов она взгляд на меня поднимает вопросительный. В комнате становится ещё жарче чем обычно, ладошки потеют уже. Стягиваю с себя штаны оказываясь в мужских трусах и пятки на стульчик ставлю, колени одной рукой придерживая. – Сделай мне больно и приятно одновременно, покажи всю свою любовь и ненависть. Всё в одном, – смотрю на неё умоляюще, вздыхая, потому что сегодня хочется чего-то такого, чего-то пожёстче. – Я не смогу сделать тебе больно, – мотает головой в разные стороны, прикрывая своё лицо уже красное и мокрое руками. – Сумей, ради меня, – шепчу еле слышно, прошу её очень. Малышенко должна согласиться, не может так просто отказать мне в таком виде ублажений. Никогда в жизни не сможет, потому что я знаю её уже как свои пять пальцев. Ей же это тоже может быть на руку. Никогда в жизни не поверю, что она не мечтала ранить меня, заставить страдать и мучаться ещё сильнее чем сейчас. – Значит хочешь боли сегодня? – кивает сама себе, когда я положительно отвечаю, смотря прямо в глаза. Она конечно же понимает, умная моя девочка. Всегда понимает меня, мои хотения и намёки. За это ей спасибо и мысленное прости. За это ей весь мир к ногам. Отдалённо даже не понимаю, что творится сейчас внутри этого человека влюблённого, но очень хочется залезть ей в черепную коробку и узнать. Много чего хочется. Но ничего не говорю больше, только пальцами по столу постукиваю, не зная, как боль в сердце унять, как дать слезам перестать по щекам стекать беспрерывно. Виолетта соглашается на эту авантюру, а я ещё больше рада. Поднимаюсь со стула и подхожу к ней, стягиваю элемент одежды верхний и отказываюсь только в лифчике и трусах. Почти что открытая перед ней. Она меня осматривает не стесняясь и будто уверенней становится, спину выравнивает, ближе к моему телу отказываясь, и руки на талию укладывает. Виолетта сейчас мне кажется богом. Всегда кажется моим богом, моим спасением, моим берегом. Но в это мгновение всё буквально выглядит по другому, сейчас ангел мой будто выше, будто властнее чем этот дядька, правящий всем миром. Рассматриваю тело чужое и замечаю, что Малышенко набрала, потому что в топе и шортах предо мною сидит. Ещё хорошее чем обычно стала, ещё более привлекательней. Будто особенной какой-то. Представляю сколько человек мечтает оказаться мной, а я вот так распоряжаюсь чужими чувствами. Сколько же человек могут хотеть свернуть мне шею узнав, какое место я занимаю в жизни Виолетты и давлю от этого лыбу больную. Задумываюсь, что если бы на моём месте был кто-то другой, то уже не жил бы. Я бы порвала всех, кто сделает больно моему хранителю. Себя-то уже подавно хочу. Сколько же человек возненавидит меня, зная, что Виолетта до безумия влюблена в такого человека и не может отказать. Не может сама себе отказать, а не то, что мне. Она теряет разум свой, когда я отказываюсь рядом. Любит. – Мне больно видеть тебя побитой, – говорит через силу, ком в горле ощущая. Ничего ответить не могу, потому-что у меня тоже в ком в горле стал будто большой такой, который даже дыхание срывает. – Почему ты не хочешь выбрать быть любимой и жить спокойно, а не любить и быть побитой? – интересуется, поглаживая мой живот пальцем правой руки. – Потому что это не правильно по отношению к человеку, с которым я буду, – первое, что в голову приходит, то и говорю. Времени на то, чтобы думать всё равно не хватает, даже если мы никуда не спешим. – То-есть, если человек выбрал быть любимым и делать тебе больно, то это нормально? – глаза пытается открыть мне на происходящее, даёт осознать, в какой клетке нахожусь. – Нет, но просто себе позволить этого не могу, – будто оправдать пытаюсь себя же. – Но ты же сейчас со мной, ты же позволяешь себе эту неправильность, – взгляда не поднимает на меня, а пялится только на синяки всех оттенков. Там и зелёный разглядеть можно, фиолетовый с красным, синий. Любой цвет, который душа пожелает. А я задумываюсь над её словами, голову поднимая к небу. Мне сейчас так от них плохо, она впервые наконец-то открыто сказала, что я неправильно поступаю, скрыла в этих словах ненависть некую за это. Молчу и понимаю, что пока не отвечу — не продолжит, сколько угодно будет ждать, вот так рассматривать меня. – Тогда мне следует тебя оставить, – единственное, что получается сказать и я сама от этого же взываю горько. Почему в один момент стало так больно это говорить? Почему истерика накатывает, как только я должна задуматься об этом? – А ты хочешь? – спрашивает, наконец взгляд на моё лицо направляя и руки опуская к бёдрам. – Я не знаю, Ви. Я сама себя уже не понимаю. Хочу оказаться рядом с тобой, хочу чтобы ты имела меня, спасала, но любить тебя не могу. Но и вот это «не могу» будто ложь какая-то. Поэтому я не вместе с тобой, но и отказаться от посещений этих не могу, – после ответа тишина гробовая настигает мгновенно. Сажусь к ней на колени и укладываю руки на шею, пока слезами истекаю безбожно. Она задницу мою сжимает до боли, заставляя взвизгнуть. – Я люблю тебя, – произносит так долго, буквы расстягивая, а я плачу ещё сильнее. Своими губами прикасается к моим ключицам, целует аккуратно, причмокивая, а я понимаю, что это то, чего мне как раз таки и не хватает. Руками затылок чужой обхватываю и прижимаю к своей коже раскалённой ещё ближе. – Виолетта.. – произношу, когда она языком проходится по ложбинке между грудью, отодвигая майку, прикусывает чуть выше и отметину свою оставляет. Сквозь это безумие мне удаётся ерзать по её ляжкам, когда между ног становится уже безумно мокро. – Скажи, тебе лучше, когда тебя трахает член или мои пальцы? – спрашивает, а после всасывает кожу фарфоровую мою с ранами и прикусывает, да так, что места где побывали чужие зубы начинают кровить, а я от боли вскрикивать. Перемещаю свои руки ближе к ушам и поглаживаю указательными пальцами за ними. Слишком долго я не ощущала этого, слишком долго мне было плохо без её властных действий. Мне от неё во время секса сносит башню. Реву и стону, меня выворачивает прямо сейчас и я ничего не могу с этим поделать. Только один поцелуй или поглаживания возбуждают, позволяют почувствовать себя на седьмом небе от счастья. – Твои, твои пальцы, Ви, я хочу их, – будто заикаясь говорю, когда меня шлёпают сначала по бёдрам, а потом по заднице легонько. Виолетта в мгновение поднимается с этого стула, а я ногами обхватываю её таз. Руки в замок крепкий скрепляю за шеей и впиваюсь в её губы. Ощущаю, что ранки на моих губах уже содраны и постанываю в поцелуй. Виолетта нижнюю теребит сначала, покусывает, а после по верхней проходится языком. Проникает в рот, углубляя поцелуй, делает это всё так, будто мы не виделись несколько лет. Всегда так делает. Я пятками по ногам татуированным слегка бью, чтобы она направилась уже хотя бы в коридор на ту тумбу несчастную. И она идёт. Только в спальню большую. Как только укладывает на кровать, оказывается сверху, срывая с меня бюстгальтер; он уже через мгновение в другую сторону куда-то улетает. Спускается ниже, соски губами обхватывая, а я стону протяжно, руками цепляюсь за простынь серую с какими-то узорами. Этот человек творит что-то нереальное. Что-то такое, что способно свести с ума каждого, довести до пика за считанные минуты даже без прикосновений в самом сокровенном. В это время гуляет руками по моему телу, где угодно позволяет себе шлёпнуть и специально по синякам, чтобы больнее было. Сосок прикусывает зубами, языком его теребит некоторое время, а после к другому перемещается. А я могу позволить себе думать лишь о том, как же она прекрасна во всём этом. Думаю, что никто и никогда больше не способен сделать это так болезненно и нежно одновременно, как обладательница самых влюблённых на этом свете глаз. Никто. Никто её не заменит. Не заменит того, что творят родные пальцы и язык. А парни с ней и близко стоять никогда в жизни не будут. Никогда. Хранительница моя спускается ещё ниже, в это время язык не отстраняя от тела. Мажет по нему, поцелуи ставит где получается, рёбра пальцами большими сжимает, скребёт по ними ногтями своими короткими. – Как так вышло, что он тебя побил? – спрашивает сквозь прелюдии, позволяет себе такое делать, пока мне воздуха не хватает, пока и сказать ничего не могу. Я крупно дрожу, меня слегка подбрасывает от кончика языка, который крутится, гуляет по моему животу беспрерывно. Малышенко ладошками опять бьёт по бёдрам, но уже сильнее, провоцируя этим появление розоватых следов, исчезающих через несколько секунд сразу же. То, что она творит – не забывается. О таком мечтается после ещё и ещё. И ведь Виолетта так для ужаса своего, для кошмара ночного старается. От этого передёргивает в один момент, на глазах вновь слёзы выступают. – Блять, – говорит, услышав мой всхлип и поднимается, – Кристин.. – Нет, нет, нет, – будто куда-то в пустоту произношу, – не останавливайся только, пожалуйста, не забывай делать мне больно, прошу. И мне кивают, брови домиком складывая. Припадает к месту чуть выше пупка, оставляет укус и там. Мне больно безумно. Приятно так же. Она то кусает, то целует, извиняясь будто, а я в это время не понимаю откуда умения у неё такие. Не понимаю, почему я? Почему я, если есть людей много, которые на это заслуживают? Но нет, шатенка выбрала человека, который страданиями её обнадёжит вечными, который счастья подарить не попробует даже. Мои руки отпускают бедную простынь, перемещаясь на чужую макушку. Сжимаю копну коротких волос, чувствуя, как она уже подняться пытается. Позволяю. Позволяю посмотреть на моё запыхавшееся выражение лица, заправить прядку волос, которая выпала из хвоста. Позволяю вновь прильнуть к моим губам, дать успокоить свою бушующую от урагана ощущений душу. – Я так отвыкла от тебя, – говорю, отстраняясь первой, и взъерошиваю короткие волосы на её голове. Целую в каждую щеку, в лоб и нос, целую в подбородок и облизываю губы. Трусь своим носом о её и чмокаю на последок. Она польщена, улыбка в перемешку со страданиями с лица уже не спадает которую минуту. Я польщена, голову поднимая и обращая внимание на то, как она уже стягивает с меня трусы. – Я тоже успела забыть, какая ты на вкус, – хмыкает и тоже целует меня в щёку. А после оказывается уже между ног, разглядывая покрасневшую и горячую от возбуждения плоть. Ногу левую закидывает себе на плечо, пока я под голову кладу несколько подушек, чтобы наблюдать за процессом. – Скажи, чем я хуже? – оглядывает позу в которой лежу, мои руки, которые поглаживают искусанный живот и спрашивает. – Ты даже лучше, но я ничего к тебе не чувствую, Ви, – мне впервые кажется, что я вру себе. Впервые сейчас задумываюсь во время секса вообще. Мне кажется, что я лгу. Но я же не могу её любить. Я же сама не создана для любви, а она должна иметь человека, который будет. Который подарит ей бурю счастья, любви, позитива и радости. – А к человеку, который тебя пиздит ты что-то чувствуешь? – а я лишь глаза прикрываю и вздыхаю от этих слов. Поглаживаю пяткой её спину, а она меня бьёт по бедру, да с такой силой, что я выгибаюсь в спине и на животе сама себе полосы красные делаю. – Видимо, – проговариваю, выдыхая перерывисто. Глаза открываю, ощущая, что расслабиться уже не могу никак, узел в низу завязался настолько, что вот-вот готова уже кончить. – Так не правильно, Крис, – напоследок бросает, отодвигая складки между ног и позволяя себе открыть вид на малые половые губы. Её рассуждения выводят, заставляют заливаться солёными слезами, заставляют дышать порывисто и задуматься обо всём неоднократно. – А если бы я была мужиком, ты бы согласилась со мной быть? – спрашивает, и я вообще выпадаю из нормальной реальности. Я уже сама тянусь к промежности, пытаясь принести удовольствие, но мою руку просто перехватывают и откидывают на постель. – Трогать тебя тут буду только я, – это звучит настолько собственнически, что меня на улыбку пробирает, изнутри рвёт от того, насколько она горячая, когда сверху. – Только ты, – повторяю за старшей полушёпотом и выгибаюсь, ощущая, как чужой язык проходится по всей длине промежности для пробы. Напрягаю бёдра и ноги шире раздвигаю, взглядом только одним моля о большем, пока она смотрит на мою реакцию. Мне так хорошо сейчас. Вот он, тот момент, когда мысли другие отнимает, будто так и нужно. Я вижу перед собой только её, только мою Виолетту. – Моя девочка, – позволяю себе стонать пошло и грязно, указывая на то, что нравится мне всё. Мне даже больше, чем нравится. То в жар бросает, то в холод. А когда начинает посасывать клитор, причмокивая пошло и головой помогая, я прижимаю её голову поближе и дрожу беспрерывно. – Не останавливайся.. Знаю, что она не будет. Не сможет. Потому тазом двигаю, дыша ещё тяжелее, чем обычно, и чувствуя, как чужой язык гуляет везде где только хочет. Ощущаю, как он влагу собирает, размазывая её даже по лобку гладкому и вою. Плачу. Разношу стоны в каждый уголок этого дома. Жадно воздуха хватаю, заставляя грудь вздыматься сильнее. Мне всё это нравится до жути. Всё нравится. Ощущаю как боль в груди проходит, спускается куда-то вниз живота, гуляя по его округам. Рот раскрываю шире, также как и глаза, когда она проникает в лоно языком, облизывает изнутри всё, до куда достать может. Хочу её пальцы в себе теперь. Хочу и то и другое. Хочу. А когда ощущаю, как Виолетта поглаживает внутреннюю сторону бедра, понимаю, что совсем скоро получу то, чего мне так хочется. – Ты ответишь мне, почему он тебя побил? – отстраняясь от промежности, спрашивает, разминает пальцы. – Не скажешь – не продолжу. А я думаю, стоит ли говорить это. Стоит ли ей знать? Мне кажется, я таким только потешу её самолюбие, но ведь это то, чего не хватает этому солнцу. – Я просто..– сквозь выдох говорю. Она большим и средним пальцами начинает массировать клитор, заставляет меня стучать кулаком по постели, выбивает ответ. – Не дала ему просто, – сквозь голос дрожащий произношу, наблюдая за каждой сменой её эмоций. Она брови в удивлении поднимает, задумываясь о чём-то. А я осознаю, как же это тупо, избить свою девушку за то, что она просто не согласилась переспать. И сама же к таким людям иду, захожу в клетку, одобряя все действия. Ужасная, тупая и слабая. Я. – Руки вырву, прямо завтра, – сквозь зубы проговаривает, вставляя в меня один палец и ощущая несколько там мокро. Двигает внутри, а после чуть нагибается к промежности. Останавливается в сантиметре от набухшей горошины и слегка дует на неё, выпуская воздух холодный. Приятные ощущения такие. Они заставляют мурашки по коже пронестись несколькими волнами сразу. Всё это выглядит слишком безумно. Ощущается ещё лучше. Рай. Чистой воды рай и только. Кроме движений внутри себя, ощущаю чужие губы на лобке, внизу живота и на выпирающих косточках там же. Она успевает поставить ещё несколько отметин, прежде чем вставить второй палец. Темп наращивает и я знаю, что Вилка наслаждается моими стонами и вздохами, а она знает, что я наслаждаюсь этими ощущениями невероятными и долгожданными. – Быстрее, зайка, – слушается. Она всегда мои просьбы слушает. Всегда пытается сделать как можно лучше и у неё это чертовски получается. Я вижу как она напрягается, как рука наращивает темп и чувствую почему-то боль в своей. Двигаюсь в такт пальцам внутри, ощущая, как во мне оказывается уже третий. Нам обеим сносит башню. Сбрасываю с неё свою ногу, позволяя ей отказаться выше. Позволяя Виолетте вновь к груди моей припасть, языком выводить узоры прозрачные. А когда родное лицо становится напротив моего, когда наши губы оказываются в считанных миллиметрах, она трахает меня настолько сильно и безбожно, что я вскрикиваю и постанываю ей прямо в рот. Губу нижнюю прикусывая, закатывая глаза, и мечтаю о том, чтобы эти ощущения длились вечно. Насаживаюсь на её пальцы сама, матерясь тихо, укладываю свои руки на щёки татуированные и смотрю прямо в чужие очи. – Я люблю тебя, Кристина, – говорит, целуя в скулу и пальцы вставляя во всю длину. – Я верю тебе, милая, я знаю, – она хочет слышать явно не это. Мне тяжело сказать три слова несчастных, которые значат очень-очень много. Но если не скажу, то будто совру молча. Совру грязно. Неправильно сделаю. А она всё так же с меня глаз не сводит, работает во всю, боль подавляя, лишь бы меня ублажить, ждёт того, чего ей так не хватает. Ощущаю, как узел развязываться начинает, как внутри бурлит всё от удовольствия всемирного. Это самый приятный в моей жизни круговорот чувств и ощущений. Моя Виолетта творит со мной что-то невероятное. Делает это всё так, как не смог ещё никто другой. С моей хранительницей не сравнится никто. За это я её и ценю, не могу отказаться, бросить и уйти. Она во всём идеальна, прелестна и очаровательна. – Я люблю тебя, Кристина, – она от боли во всей руке уже плачет, горячие слёзы капают мне на щёки, стекают к губам, а я слизываю их. Слизываю и ощущаю их вкус. Другие. Они такие чистые и лишь слегка солёные. А когда старшая делает самые сильные толчки внутри лона – вскрикиваю, мысленно прося прощения у соседей Виолетты. Пытаюсь восстановить сбитое дыхание, царапая чужую спину и понимаю, что она не собирается пальцы вытянуть. Она трахает меня ещё. Ещё и ещё. Уже сама стонет так, будто в последний раз позволяет себе до пика меня доводить, будто рука сейчас откажет и внутри их сжимает ещё быстрее. Я не затыкаюсь ни на минуту, двигая бёдрами и тазом. – Ви, – пытаюсь проговорить эти слова, такие для неё и для меня важные, – я тебя люблю, блять, тоже.. Услышав это старшая пальцы вытягивает, запястьем слёзы с глаз стирая. Последний раз выдыхает громко и на меня падает, приобнимая. Она ждала их. Всё время, все два года ждала этих ебанных слов о взаимности. А я только сейчас, прижимая тело Виолетты к себе, задумываюсь над тем, что не равнодушна к ней. Если бы я не любила, то ни в коем случае не позволила бы даже к ней прикоснуться. Мои веки в это время становятся всё тяжелее и тяжелее, поэтому прикрываю их, не думая о том, что будет дальше. Решаю остаться у Виолетты до утра, впервые за несколько лет я хотя бы чего-то хорошего для неё позволяю себе сделать. Потому что она заслужила этого. Потому что я люблю.