Имаго

      I       Рабочий день секретаря Академии аль-Хайсама начинается с того, что он, оставив свои вещи у рабочего стола, идёт приводить себя в порядок. Из-за специфики работы некоторых научных направлений помещения Академии оборудованы санузлами на любой вкус и цвет. Обычно аль-Хайсам умывается и протирает кожу очищающими эссенциями, чтобы лицо не лоснилось и выглядело моложе. Иногда, если есть желание и необходимость, с удовольствием принимает ванну с благовонной пеной, или даже, не к столу будет сказано, позволяет себе провести больше времени в комнате размышлений, чем следует, исходя из актуальных медицинских исследований.       Затем аль-Хайсам направляется на кухню, где неторопливо готовит себе заварочный чайник на ближайшие несколько часов. Чаи он предпочитает из Лиюэ, но сорта регулярно меняет. Больше всего ему по нраву связанный чай — так называются шары зелёного чая, которые под влиянием горячей воды рассыпаются аккордом бутонов. Налюбовавшись цветением в прозрачном стекле, аль-Хайсам возвращается на место и наконец приступает к работе.       Обычно к этому времени на его столе собирается целая стопка бумаг, которые коллеги, не застав секретаря на рабочем месте, просто складывают. Первым делом аль-Хайсам разбирает этот беспорядок; это единственное дело за день, с которым он старается расправиться быстро, потому что чужие вещи аль-Хайсама раздражают. Документы на подпись Мудрецам отправляются в один контейнер, заявки на финансирование и счета — во второй, приглашения на конференции и прочий недостойный внимания мусор — в третий.       Сегодня пристальное внимание секретаря привлекает грамота с зелёной круглой печатью — и заметкой “ПЕРЕДЕЛАТЬ! Срок — сегодняшнее число”.       Аль-Хайсам раздосадован. Он узнаёт эту грамоту; на днях он сам ставил в ней эту печать и факсимильную подпись Мудреца даршана Амурта. Мудрец Амурты — человек пожилой; и хотя ум его столь же остр, как и много лет назад, после ста двадцати лет жизни и прошлой смерти его дряхлеющая физическая оболочка начала всё чаще давать сбои. Участились случаи, когда он ложится спать в пятницу, а просыпается только утром в понедельник к началу рабочего дня. Наверное, он спал бы чаще, но неистребимое чувство долга перед Академией не позволяет ему адекватным образом реагировать на симптомы хронической усталости. Аль-Хайсам понимает причины этой самоотверженности, но всё равно осуждает; а потому делами, не требующими личного участия старика, старается того не нагружать. Вот это, положим — типовой контракт, позволяющий Бригаде Тридцати привлекать для сопровождения исследований нанимать дополнительных подрядчиков, которые не состоят в организации. Ерунда; но отставшие от времени пустынники всё равно требуют живую подпись с мокрой печатью, потому что у них за Стеной их же бестолковые подрядчики Академии, видите ли, не доверяют. Недоверие не мешает им наниматься в охрану и брать у той же Академии деньги. Аль-Хайсам понимает, почему. Почти даже не осуждает.       Ближе к обеду аль-Хайсам с тяжёлым сердцем отправляется с бумагой к кабинету Мудреца.       — Можно войти? — спрашивает секретарь, вежливо постучавшись в дверь.       Ему не отвечают. Что ж, возможно старика нет на месте, или же он решил вздремнуть, чтобы восстановить силы. Такое часто с ним бывает. Аль-Хайсам, на всякий случай, проверяет ручку.       Дверь открыта. Пахнет осенью, сырой землёй и крепким перегноем.       Старик лежит лицом на столе, лицом в скрещенные руки. Или, если сказать точнее — тем, что было некогда лицом. Его тело, благословлённое Дендро Архонтом, уже начало разлагаться, вернее даже сказать — расслаиваться на мягкий жир, мясо и кости, кожа — лопаться под давлением прорастающих изнутри растений. На ковре под его ногами и на кресле уже расцвели свежие лотосы (не являющиеся лотосами с точки зрения ботаники).       Аль-Хайсам ловит себя на некорректной в возникшей ситуации вспышке раздражения — воистину, неудачный старик выбрал день, чтобы умереть. Впрочем, делать нечего. Он вздыхает и идёт звать медиков, которые могли бы зафиксировать смерть.       Обычно в таких ситуациях, — когда умирают люди, — принято испытывать скорбь. Скорби аль-Хайсам не испытывает. Не видит в ней никакого смысла.       II       С тех пор, как лорд Кусанали вернула себе статус и власть над Академией, жизнь в Сумеру стала гораздо спокойнее. Аль-Хайсам, чьи студенческие годы пришлись на неспокойные времена, когда люди не видели снов, а боги забыли о них, как забывают маленькие дети о заброшенных за мебель игрушках, даже мечтать не мог, что спокойная и предсказуемая жизнь начнётся на его веку. Сейчас уже сложно представить, что Академией когда-то правили коррумпированные чиновники, а не земные воплощения Дендро Архонта. Когда аль-Хайсам, окончательнно разочаровавшись в своей академической карьере, ушёл работать тогда ещё помощником секретаря, он и представить не мог, что эти же самые аватары Кусанали будут доверять ему свои повседневные рутинные задачи, ключи от домов и даже свои довольно-таки изощрённые секреты.       Тем более не мог представить, что за свою недолгую пока ещё жизнь переживёт сразу нескольких божественных посредников.       Медик из Амурты, которого позвал аль-Хайсам, является не сразу, зато с целой командой уборщиков. К этому моменту весь ковёр уже расцветает живописной клумбой, а фигура Мудреца окончательно теряет всяческие человеческие очертания.       С недоумением глянув на аль-Хайсама, медик говорит:       — Чего вы здесь толпитесь?! Не толпитесь.       Аль-Хайсам оглядывается по сторонам. Кроме него и новоприбывших, в просторном круглом кабинете Мудреца никого больше нет.       — Простите, — на всякий случай говорит он, — я жду Мудреца вашего даршана. Когда он прибудет?       Медик смотрит на него, словно на умственно отсталого. Аль-Хайсама это ничуть не смущает.       — Вы что, слепой? — осознав, что аль-Хайсам ничуть не оскорбился, спрашивает медик.       — Нет, конечно, — говорит секретарь. — Это я вас сюда позвал. Мой вопрос был в том, оставили ли вы по пути прошение на назначение нового Мудреца. Теперь я вижу, что нет.       — Предпочитаю решать проблемы в порядке их поступления, — доктор нервно поправляет изумрудный берет. — И потом, что бы я делал, если бы наш товарищ оказался жив?       — Я что, похож на шутника, — безо всякой вопросительной интонации риторически интересуется аль-Хайсам. — Ладно. Вижу, у вас такое в первый раз…       Медик почему-то вспыхивает:       — Сегодня пятница! Вы считаете, прилично писать подобные заявления в пятницу после обеда?!       — Сегодня мне нужно получить живую подпись вашего Мудреца на документ; в противном случае старт экспедиций пяти исследовательских групп может быть отложен на неделю.       — Вы ж секретарь, — медик презрительно выгибает бровь. — Ваши проблемы, ваша ответственность.       — А, и правда, — пожимает плечами аль-Хайсам. — Я пошёл.       III       Перед тем, как отправиться в храм Сурастаны, аль-Хайсам посещает Нижний город и берёт там пару больших порций бирьяни. Одну порцию этого печёного пряного плова съедает на месте, — всё-таки время уже приблизилось к обеду, — другую берёт с собой.       Малая властительница Кусанали редко выходит на улицы города. Ей нет необходимости питаться человеческой едой. Тем не менее, она делает это с рьяным удовольствием, когда предоставляется такая возможность. Аль-Хайсам обычно негативно относился к ситуациям, когда надо давать взятки, и совсем не допускает, когда взятки дают ему самому. Но есть такие ситуации, в которых иначе — просто никак.       Малая властительница Кусанали, по меркам своего вида, действительно очень мала. Несмотря на почтенный, по меркам человеческим, возраст, её физиология напоминает физиологию подростка, едва вступившего в пубертатный период, любимая еда у неё — жареное жирное мясо и всевозможные сладости, а выбор последних Мудрецов наталкивает на довольно интересные измышления, которые аль-Хайсам до поры хотел бы оставить при себе.       Прежде, чем войти в храм, аль-Хайсам вежливо стучится в главные двери. Прихожан в главном зале нет, охраны — тоже. Да и не нужны Сурастане ни те, ни другие.       Своим ключом аль-Хайсам открывает проход во внутренние коридоры. Там темно, пахнет дымом и чем-то ещё, что секретарь, в силу своего неоткалиброванного в должной мере обоняния, не может описать. Наконец, когда он добирается до лаборатории, аль-Хайсам слышит, как на пол упало что-то деревянное. Потом чувствует, как длинные тоненькие руки обвивают его шею, а со спины прижимается и обвисает на нём лёгенькое тельце.       — Аль-Хайсам! Аль-Хайсам! Аль-Хайсам!       Одна из тоненьких лапок жадно вцепляется в сладко пахнущий пакет с бирьяни. Аль-Хайсам, ради своей же безопасности, тут же вручает его богине. Она мигом теряет к секретарю всяческий интерес и тащит свою добычу под свет настольной лампы, заметно хромая без своей трости.       Аль-Хайсам вздыхает и подбирает её с пола. Одна нога у Кусанали немного короче другой, поэтому при ходьбе ей приходится одну ступню ставить на пол, а второй опираться на мысок, что она по привычке делает довольно ловко.       — Добрый день и приятного аппетита, — говорит аль-Хайсам.       Кусанали разворачивает свёрток и, жадно расправив крылышки изящного носа, вдыхает перечный запах. Но прежде, чем приступить к еде, ехидно спрашивает:       — Так что надо-то?       — Мудрец даршана Амурта скоропостижно скончался сегодня на своём рабочем месте, — говорит аль-Хайсам.       — Знаю, — вяло моргнув, говорит она.       Кусанали смотрит на него, явно ожидая, что он продолжит мысль. Но аль-Хайсам молчит.       — Здорово, — заключает Дендро Архонт. — Значит, назначаю тебя новым Мудрецом. Ты с другого даршана, но теперь уже всем всё равно.       — Что?! — вскидывает бровь аль-Хайсам.       — Можешь быть свободен до понедельника, там решим с формальными тонкостями…       — Я не хочу этого, — возражает аль-Хайсам, чувствуя, как сердце начало биться быстрее от страха. — Я просто хотел попросить ваше мудрейшество решить вопрос одним днём. Сегодня мне нужно получить живую подпись Мудреца Амурты на документ. В противном случае старт экспедиций пяти исследовательских групп может быть отложен на неделю.       — Это я тоже знаю… — вздыхает она. — Сейчас.       Отставив свёрток с бирьяни, она достаёт листочек и перо и, высунув кончик языка от усердия, рисует несколько подписей. Недолго думая, останавливается на восьми.       — Какая тебе больше нравится? — спрашивает Кусанали.       — Что? — не понимает секретарь.       — Какую подпись в документы поставить?       — Хм-м, — только и находится с ответом аль-Хайтам.       Некоторые имена — а точнее, два из них — аль-Хайсам хорошо помнит, и от этого мерзко сосёт под ложечкой. Эти люди учились с ним в одни годы, пусть и на разных курсах и потоках.       Аль-Хайсаму сейчас тридцать пять. И он предпочёл бы, чтобы его сверстники, его однокашники, начали умирать позднее.       Недолго подумав, секретарь тыкает ногтем в ровный столбик аккуратных иероглифов — может, потому что над ними Кусанали корпела дольше всего, а может потому что своей ровностью и квадратностью почерк этот вселяет в него некоторую уверенность.       — Вот его хочу, — говорит аль-Хайсам.       — Хорошо… — Кусанали сыто икает.       За то время, пока он недолго думал, она успевает прикончить свою порцию плова. Он осторожно подталкивает к ней папку с документами на подпись, — как удачно он захватил их с собой! — но она отталкивает его руки:       — Ты чего?! Разве я похожа на того, кто будет подделывать подписи?! На столе оставь, чуть позже подпишет.       К тому моменту, как аль-Хайсам возвращается в кабинет, труп — а точнее, оставшуюся после него лужайку — уже бесследно убрали и даже застелили чистый ковёр.       Аль-Хайсам оставляет документ. Немного подумав, кладёт рядом и связку запасных ключей от дома бывшего Мудреца, которые носит с собой.       На связке всё ещё болтается уродливый хамелеон с большой тушкой и маленькими лапами — один из тех брелков, которые Кави от широты души своей закупил якобы на “благотворительном рынке”: этот юродивый искренне посчитал, что прибыль с продаж пойдёт на еду детям-сиротам. И это в Сумеру, где давно существует безусловный доход, и даже есть бесплатная медицина! Несмотря на вящие протесты аль-Хайсама, Кави развесил брелки по всем связкам ключей, которые нашёл в доме, а остатки раздал детям из нижнего города. Даже бедняжке Нилу досталась. К несчастью, она, наученная многолетним опытом на сцене, научилась принимать любое барахло с такой чуткостью и тактом, что всякий, кому повезло одарить её лично, уходил неизменно преисполненный чувством собственного достоинства. Кави не стал исключением. Этот случай совсем ничему его не научил.       В следующий же день он притащил домой якобы новейшую фонтейнскую разработку — устройство, которое, в зависимости от погоды, увлажняет или сушит воздух до комфортной влажности.       Естественно, ничего из заявленных функций этот прибор не делал. Только место в доме зря занимал, пока Кави, отчаявшись, не развалил его и не переделал в кашпо для цветов. Теперь он — оно — всё так же занимает преступно много места, но хотя бы делает это осмысленно.       Впрочем, про Кави можно сказать то же самое.       Красивый чай аль-Хайсама к этому моменту уже давно и безнадёжно остыл. Когда он возвращается со свежим кипятком, документ в уже подписанном виде лежит у него на столе.       — Быстрый какой, — цыкает аль-Хайсам.       Или быстрая. Он, даром что выучил около двух десятков языков, не очень уверен в своём умении правильно читать имена жителей Лиюэ или Иназумы; особенно если наверняка не уверен, откуда они.       IV       — Аль-Хайсам?       Услышав незнакомый голос, секретарь поднимает взгляд от книги. Новый сосуд одной из семи частей Кусанали похож на все остальные: неестественно отбеленные волосы и наштукатуренно-белая кожа; кофейно-коричневые — чтобы, значит, выделялись на тусклом лице — ресницы и брови; свежая, чистая и скрупулёзно отглаженная, но не выделяющаяся форма клерка Академии, исполненная в чёрном, сером и бирюзовом цветах. На шее из-под высокого воротника водолазки еле проглядывают узоры на коже, соединяющие возвышенное сознание с бреннной оболочкой. Не видно, если не высматривать их специально.       Чистота и лаконичность — вот идеал красоты, который нравится Кусанали.       Не дождавшись ответа от аль-Хайсама, новый Мудрец говорит:       — Сегодня я уйду раньше, чем привык… то есть, мой предшественник привык. Если есть какие-то дела, которые… срочно следует уладить, сообщите, пожалуйста, сейчас.       Он говорит не так уверенно, как прошлый Мудрец говорил; и аль-Хайсам всё ещё не может понять, из Лиюэ этот новый или из Иназумы. Смотрит он почти издевательски.       Нет. Не может такого быть. Эти — не могут издеваться.       До аль-Хайсама, наконец, доходит, что молча пялится он довольно долго.       — Могу я поинтересоваться причиной? — спрашивает секретарь.       — Можете, — Мудрец равнодушно пожимает плечами. — Хочу посмотреть, что поменялось в городе, пока меня… не было.       А вот Кави на его месте спросил бы: “а какое твоё собачье дело?!”       Ну да при чём здесь Кави вообще.       — Если меня подождёте, можем вместе пойти кофе попить, — наугад предлагает аль-Хайсам.       — Да? Хорошо, — без тени сомнения на рафинированно красивом лице соглашается новый мудрец. Разворачивается было на каблуках, чтобы вернуться к себе, но аль-Хайсам окликает его:       — Ваше имя читается как Ми…       — Нет, — он быстро дёргает головой. — Как Яхико. Можно на “ты”, я один здесь. И, будь добр, впредь доноси до меня сразу все дела, которые меня касаются… Вовремя.       Он уходит прежде, чем у секретаря получается что-то ему возразить. Аль-Хайсам и не пытается.       К тому, что новые воплощения Кусанали наследуют воспоминания тех, кто уже исчерпал свой ресурс, он давно привык. К тому, что они интерпретируют их по-своему — тоже. Но к той мысли, что Заин ибн-Али, который был Мудрецом ещё до того, как аль-Хайсам закончил академическую карьеру, может закончиться ровно так же, как остальные, он за какой-то день ещё не привык.       V       — …Мне кажется, это называется “скорбь”, аль-Хайсам, — расчленяя свой третий по счёту пудинг ложечкой на маленькие кусочки, говорит Яхико.       — Мне не грустно, — возражает он.       Смотреть на игры с едой ему тошно. Обычно таким промышляет “главная” Кусанали.       — У меня больше нет возможности испытывать человеческие эмоции, — продолжает свою нить рассуждений Мудрец, — но я всё ещё помню, что люди реагируют на потери… по-разному. Чувствовать злость тоже нормально.       — Я не злюсь, — снова возражает аль-Хайсам. — Нормально себя чувствую.       — Не хочешь пойти домой? — уточняет Яхико. — Уже темно.       — Нет. Ещё посижу.       — Признаюсь, сначала я думал, что ты пригласил меня в кафе, чтобы… познакомиться. Или хотя бы рассказать что-нибудь интересное о городе. Показать, что кажется тебе важным.       — На самое важное ты смотришь.       — А? Да, — кивает Яхико. — Когда мне было шестнадцать, на этом месте было кафе, которое называлось “кафе” только номинально. Но мне нравилась девушка, которая здесь работала, поэтому купить, выпить и съесть я был готов любую дрянь, только бы она когда-нибудь обратила на меня внимание…       — В шестнадцать лет люди не отличаются умом и сообразительностью, — отмечает аль-Хайсам.       Яхико, который вроде хотел что-то добавить, молча ест пудинг, изредка запивая его кофе с молоком.       — Ну а дальше что было?       — Откровенность на откровенность, — отвечает Мудрец. — Почему не хочешь идти домой?       — Мой сосед работает из дома, — отвечает аль-Хайсам. — Пока не закончит, я не намерен попадаться ему на глаза.       — Так просто не подходи к нему и всё.       — Легко сказать, сложнее сделать. Планировка дома, в котором мы живём, подразумевает, что жить там должен всего один человек. Обычно я терплю связанные с этим неудобства, поскольку он платит сообразную рынку арендную плату, но сегодня нет на это настроения.       — Можешь отдать мне своего соседа, если хочешь, — без колебаний предлагает Яхико.       — Не понял формулировку.       — Если тебе некомфортно жить вдвоём с кем-то, можешь уговорить его переселиться ко мне. У меня достаточно комнат вроде бы, и живые существа, проживающие со мной на одной территории, не причиняют мне дискомфорт.       Аль-Хайсам качает головой:       — Ты даже не знаешь, на что подписываешься.       VI       — Ты что, совсем идиот?! — вопрошает Кави, потрясая, как боевым трофеем, связкой ключей. — Или это какая-то злая шутка?!       Глаза у него на мокром месте.       — Не понимаю претензии, — говорит аль-Хайсам, пытаясь вернуться к чтению.       — У него дома пятнадцать кошек! Пятнадцать! Ты же знаешь, что у меня на них аллергия.       — Не драматизируй, — вздыхает аль-Хайсам. — Аллергия у тебя только на шерсть некоторых кошек. Это не так критично, как аллергия на секрет…       Только сейчас аль-Хайсам понимает, что истекает слезами и соплями Кави вовсе не из-за того, что огорчился.       — Ты их что, трогал? — интересуется.       — Нужно быть бессердечной тварью вроде тебя, чтобы пройти мимо непоглаженной кисы, — кивает Кави.       — О, Архонт, — цедит сквозь зубы аль-Хайсам. Будь проклята Их доброта.       Кави роняет рядом с ним связку ключей от дома Мудреца. Аль-Хайсам не сразу понимает, что же с ней не так, пока не рассматривает внимательнее ключи. Они потёртые, один из них немного погнутый; видно, что использовали их куда чаще, чем те, что были у аль-Хайсама раньше.       Это значит, что запасные ключи — а значит, и уродец-хамелеон — остались у аватара Кусанали.       Что ж.       Возможно, у аль-Хайсама ещё есть шанс начать жить одному в обозримом будущем.