Желания

Чуя всегда восхищался уважением и властью. Снимая шляпу перед Мори, преклоняя колено вместе со всем исполкомом, он мог думать только об одном: этого человека он уважает, уважает Порт при нём, уважает его приказы и советы. Он с благодарностью принимал его нечастые, — только если приходилось тренироваться с Дазаем, — тренировки, впитывая всё, что только мог понять. Он хранил верность мафии, даже зная, что, только стань он ненужным, его сразу выпрут. Хотя скорее убьют. Из Порта выносят только вперёд ногами. Как и с поста Босса. Когда Осаму воплотил в жизнь все самые ужасающие фантазии Огая, Накахара ещё не был готов снимать перед ним шляпу. Нет, несомненно, шатена он уважал. Уважал глубоко и долго, страстно и нежно, ругая самого себя за грустное принятие правды: кареглазый действительно этого заслуживал. Он был Демоническим Вундеркиндом, он был самым молодым исполнителем за всю историю Порта, он, чёрт его дери, был грёбаным лучшим стратегом Йокогамы в свои сраные 15. Чуя ненавидел его за всё это, и за многое другое, но не признавать его гениальность было бы ужасно несправедливо. Поэтому когда он, этот ебаный гений, взошёл на престол, всё ещё тёплый после лежащего рядом трупа, и криво, спешно надел кроваво-красную стальную корону, огневласый мог только смотреть, не смея уже отпускать ехидных, грубых шуточек в сторону новоиспечённого Босса. Какое-то время Йокогама приходила в себя. Попыток нападений на «зелёного» руководителя было неисчислимое количество, поэтому уже после 10-й Дазай предложил бывшему напарнику пост его секретаря. Тут парни бы обменялись шутками по типу «может тебе ещё отсосать?» и «только юбочку не забудь, а ещё мне нравятся подвязки». Обменялись бы, может, год назад. Но сейчас Чуя на предложение соглашается и, словно грозная туча гнева и преданности, следует за Боссом везде и перестаёт доверять всем, будучи уверенным, что только он во всём Порту способен защитить шатена и только ему он может вверить свою жизнь. Осаму же молча соглашался с каждым его решением и уверенно отдавал себя в сильные руки екс-напарника. И только со временем, когда им наконец исполнилось по 20, Накахара при всех снял перед ним шляпу и опустился на одно колено, склоняя голову. В такие моменты он вспоминал как сам Дазай всегда стоял позади Мори, не понимая что остальные нашли в этом старике такого, что не было бы естественным, скучным или однообразным, а потому никогда даже не склонял головы, смеясь с Чуи за «излишнее» позёрство. Возможно поэтому сейчас Осаму сидит за директорским столом и просматривает глупые отчёты глупых людей, постепенно раздражаясь, а огневласый стоит ровно, вглядываясь в ночной город и ожидая новых приказов. — Чуя. Накахару незаметно передёргивает. А как же: с самой первой встречи из уст самого гравиокинезика вылетало только «Дазай» и обидные прозвища, в то время как кареглазый всегда звал напарника по имени, не имея в себе ни капли уважения к кому-либо, исключая Анго, Хироцу и ещё, возможно, Огая. Но, даже услышав чужую грубость, Чуя не смел назвать соперника по имени, уже тогда обретая искреннее уважение к нему. — Да, Босс? Теперь же даже «Дазай» казалось слишком неуважительным, не говоря уже о обидных прозвищах. Появились приставки, избавляться от которых ему приходилось лишь в постели. Почти под дулом пистолета и насмешливым взглядом потемневших глаз. Накахара чуть ли не с ужасом понял что все их подростковые шуточки медленно воплощаются в жизнь. — Позвони Коё и закажи мне девочку на ночь. Выбери на свой вкус, — почти издевательский взгляд прожигает спину екс-напарника, с удовольствием наблюдая как чужие мышцы напряглись, а лопатки сомкнулись, — лишь не пустышку, прошу тебя. Ты как никто знаешь как я люблю говорить после секса. — он в ожидании замирает когда Чуя поворачивается к нему лицом. Но в карих, всего на несколько тонов светлее чем у него самого, глазах лишь преданность и раздражающая отрешённость. — А Вы как никто знаете, что я и сам могу исполнить любые приказы. — несмотря на нейтральный тон, кулаки гравиокинезика сжимаются до побеления костяшек, а в глазах видна борьба. — Я слишком уважаю тебя для подобного обращения. Ты знаешь и это. — шатен поднимается и медленно, словно кот, только попавший на порог новой квартиры и начавший прощупывать обстановку, подходит к уже раздражённому секретарю. Он уже наперёд знает кто тут главный. — Но я готов. — в светло-карих глазах упёртость, граничащая с отчаянием, — Ваши шлюхи никогда не уходят разочарованными, только счастливыми и с чрезмерной надбавкой. Что же они вытворяют у Вас в постели такого, чего не могу я? — тон всё ещё уважительный, а вопрос скорее заинтересованный, нежели грубый. Накахара сам удивляется своей выдержке. Дазай замирает на секунду и тихий смех заполняет кабинет. — Даже у них больше собственного мнения и желаний, Чуя. Фраза прошибает уверенность огневласого и он стыдливо опускает глаза, чувствуя себя униженно. Осаму, видно, не хотел этого говорить, ведь в следующее же мгновение оставляет лёгкий поцелуй на чужом лбу и уходит из кабинета, самостоятельно набирая Озаки, которая уже заранее знает кого возьмёт её Босс — жгучую рыжую девушку с южным характером, которую в целом ещё не выперли из публичного дома Коё, что обладал лучшей репутацией на рынке, только из-за Дазая.

***

— Ты сегодня устрашающее обычного, милый. — девушка ласково ведёт изящной ладонью в чёрной перчатке вверх-вниз по чужому члену, настойчиво глядя в карие глаза. — Кто-то не дал? Она иронично поджимает губы и с издёвкой нажимает ногтём на уретру, от чего у мафиози перехватывает дыхание. Чёрт, чёрт, чёрт, он готов кончить уже сейчас и отчаянно мечется между желанием заткнуть её собственной плотью, представляя на месте её пухлых губ губы более тонкие и желанием не прерывать её никогда, слушая и слушая эти грубые, насмешливые, родные фразы. — Конечно. Такому как ты дают либо те, кто вынужден в силу работы и хороших чаевых, либо те, кто хотят задобрить, либо конченые извращенцы. — она знает каждое слово наизусть, повторяя тот же текст в разных вариациях из раза в раз, и, откровенно говоря, наслаждается этим. Грубо её не брали никогда, она могла делать что угодно с самым ужасающим человеком Йокогамы в его же постели, иногда даже могла отказаться, не получая в ответ ни малейшей грубости. Наоборот: кажется, отказ давал ему ещё большее удовлетворение. Она даже испытывала настоящие оргазмы, а после каждого из них могла получить что-угодно, даже хороший интеллектуальный разговор. — Перегибаешь. — шатен хрипло шепчет, зарываясь длинными пальцами в рыжие волосы и аккуратно, почти поглаживая, сжимает их у корней. С ней всегда хотелось обращаться ласково, отдавая дань прежним нежным чувствам к кому-то, очень её напоминающему. — Уверен? Тебе же такое нравится, извращенец бинтованый. — она поднимается к его лицу и медленно целует, покусывая чужой язык и губы, сжимая член крепче и легонько царапая его острыми ногтями. Их удовлетворённые стоны разносятся по всей спальне и охранники за дверью не могут не удивиться: все знали что в постели Босс неплох, но его жестокому, тёмному образу больше подошли бы крики боли и отчаяния. Поэтому они не понимают из-за чего, тоже стороживший, Накахара-сан напрягается и почти что с ненавистью и долей страха вглядывается в запертую дверь. Они даже упускают то, что ещё часа три назад его рабочий день закончился. На утро Осаму, видя возле себя на кровати рыжую макушку, не смеет дотронуться, а уж тем более будить, но смеет оставить приличную сумму на тумбочке, а также осведомить Коё о том, что её подчинённая пока отдыхает в его спальне по пути к кабинету. Его секретарь уже должен быть там. Путь недолгий — тот же этаж, только разные его концы, всего метров 30, но по пути в голове мужчины возникает тысяча мыслей, и все они сводятся к одному: Чуя в 15, 16, даже в 17 ему нравился больше, чем сейчас. Он был взбалмошным, громким, ярким, он целовал страстно и двигался резво, он без труда подчинял своей харизмой и заставлял ненавидеть своим отношением. Сейчас же Накахара больше подобен на тень самого себя в прошлом, по крайней мере с Дазаем. Он целует аккуратно, двигается в чужом темпе, подчиняется чужому могуществу и заставляет ненавидеть своим отношением, но уже другим. Теперь он уважает, почитает, прислушивается. И может шатен бы решил что огневласый просто вырос, но каждый раз на поле боя, во время управления подчинёнными или просто с друзьями светлоглазый вёл себя обычно, правильно, естественно. И только с Боссом он начинал выдумывать себе послушание.

***

Это была первая их ночь после смерти Мори. Она произошла только спустя месяц, ведь нужно было установить свою власть, оставшуюся распределить между приближёнными и подтвердить свой авторитет. На это понадобился всего месяц и, — конечно, не без помощи покойного в его прошлых изречениях насчёт Двойного Чёрного, — Осаму начали почитать, а Чую признавать достойным должности руководителя. Теперь, когда всё наконец стало тише и никто в мафии не пытался сбросить шатена с трона, они начали разбираться с внешним миром. Тут много ума не нужно было, поэтому юноши решили, что пора бы расслабиться и устроить встречу. Вернее, как: решил Дазай, а Накахара сам для себя решил что не смеет ослушаться. И вот, гравиокинезик впервые пришёл первым в номер отеля поблизости, подобрал лучшее бельё, подготовил тело во всех смыслах и даже воспользовался любимым одеколоном. Это всё было для него слишком необычным, но выбирать, как он думал, не приходилось: Босс Портовой Мафии всё же. И пусть светлоглазый всегда был им обожаем, всё равно казалось что теперь он делает недостаточно. Их отношения поменялись вместе с изменением их положения и это создало между ними ещё большую пропасть. Теперь брать на себя инициативу, подчинять и в целом управлять процессом казалось неуместным. За рассуждениями юноша и не заметил как дверь отворилась, а затем аккуратно заперлась, а чужая верхняя одежда разлетелась в разные стороны: что на вешалку, что на тумбочку в импровизированой отелем прихожей. Чуя рвано выдохнул и поднялся, ожидая осторожных, но уверенных, и тихих, будто кошачьих, шагов, направленных в его сторону. Завидев напарника, он легко склонил голову, ожидая не то чтобы приказов.. Он предпочёл называть это предложениями. — Чиби? Выдохни, мы в неформальной обстановке. — шатен расстёгивает воротник рубашки и галстук, после чего тихо выдыхает: Хироцу чуть ли не силой заставил его застегнуть все пуговицы и затянуть эту глупую удавку потуже. Ей-Богу, худший способ самоубийства. — Я бы предпочёл соблюсти субординацию. Вы сегодня сверху, Босс. — юноша сжал кулаки, не понимая почему всё больше и больше прогибается под ним, но упорно продолжая стоять на месте, ожидая предложений. Тихий смех разрезал тишину, оскорбляя своей искренностью. — Как ты предан мафии, малыш! Но заканчивай, мы тут ради секса, поиграть в ролевушку можно и на работе. — кареглазый подходил всё ближе, думая над лучшей провокацией, дабы довести партнёра, тем самым выводя его на эмоции. Любые, лишь бы снова увидеть характер в чужих кротких глазах. — Как неэтично. Вам в голову не пришло, что мне может быть некомфортно? Не забывайте кто Вы в первую очередь. — сильные руки потянули Осаму на себя, утягивая на кровать. — Человек, которого ты не единожды втрахивал во все возможные поверхности в Йокогаме, в самых разных позах и под самыми разными углами? — шатен перехватывает чужие руки, переворачиваясь на спину и ожидая настойчивых грубых ласк, выцеловывает вены на чужих предплечьях. — Пусть и так, но сейчас мне бы хотелось следовать иерархии. Либо я вызову Вам шлюху, если моё тело или поведение Вас не устраивает. — огневласый тоже не отстаёт, меняя их положение на противоположное, расстёгивая рубашку и пытаясь казаться ещё привлекательнее. Хотелось вызвать желание обладать, желание выебать до потери пульса, но пока удавалось плохо, будто бы Дазай никогда его всерьёз и не хотел. Конечно же Чуя знал: хотел, хотел неимоверно, почти до дрожи колен и возбуждённого тремора, но не так. Дазай Осаму был властен. Был властен на работе, был властен в постели с другими, даже выдерживая серьёзные разговоры с экс-Боссом. Из его слов лилось самомнение и гордость; Ацуши замирал в восхищении от одного только вида наставника; его энергетика расползалась по всей Йокомаге невидимым нитями власти, что будто связывали тебя, угрожающе давя на глотку и не давая даже сглотнуть без его ведома. Но Дазай Осаму не имел власти когда речь заходила о Чуе Накахаре. Этот малец заявил о своих правах на будущего Босса спустя полгода нахождения в Порту, в первую же ночь терзая его шею так, что по утру даже бинты доставляли некий дискомфорт, возбуждая нежную кожу трением с многочисленными кровоподтёками. Но сейчас, осознав насколько значимым является тот, кто ещё несколько месяцев назад выгибался под ним, без единой строптивости принимая чужой член в себе и следуя всем указаниям, светлоглазый не может идти за своими желаниями, полностью подчиняясь чужой мнимо желаемой власти. Однажды в ссоре с Двойным Чёрным Мори сказал им что все члены мафии принадлежат ей же, а сам Порт принадлежит ему. Теперь Мори нет — ни в качестве босса, ни как личности и физической оболочки. Теперь трон за Дазаем, а, следовательно, Чуя принадлежит ему. Логика сомнительная, но, с другой стороны: чем огневласый отличается от, к примеру, Накаджимы, всецело верному месту работы? Их, когда-то брошенных юнцов и детей, взяла под крыло мафия, за что они оба и ещё десятки обездоленых душ должны быть благодарны вовек, а значит — благодарны лично Боссам. Несомненно, гравиокинезик хранил большую верность Огаю, но Осаму — человек, когда-то открывший ему глаза, был его точной копией. Возможно поэтому сейчас он пытается показаться ещё лучше чем есть на самом деле, возбуждённо глядя екс-напарнику в глаза и отчаянно желая чтобы он овладел им как можно быстрее. Не зря же парень готовил себя весь день, даже на миссию пошёл с пробкой внутри. Серьёзно. — Всё меня устраивает, милый. — горячие поцелуи опустились на бледную шею Накахары, выцеловывая свои узоры и ищя места с наибольшей отзывчивостью тела. — Только обещай что получишь наслаждение. Чуя на секунду замирает, разбирая фразу по кускам и пропуская через себя каждый. Он всё же даёт обещание, ластясь к чужим рукам и шире раздвигая ноги в призыве начать. А шатену только этого и надо: он целует светлоглазого глубоко и властно, сглатывая и готовясь к новой роли, пробует её на вкус языком и проглатывает, перед собственными чувствами оправдывая себя чужим желанием. Обещание Чуя не сдержал и в эту ночь оба попробовали себя в новой роли, что, пусть и выглядело вполне логично, ощущалось ужасно неправильно.

***

С того раза они спали от силы раз 8, и все они проходили также чопорно и запланировано, только когда Дазаю нужна была разрядка, которую огневласый любезно предоставлял. Единственное что оставалось неизменным — желание Босса подчиниться и непрекращающиеся попытки найти былую страсть. Пусть даже на стороне. Так он и нашёл эту девушку, великолепную в своей схожести с молодым Накахарой. Коё, верно, тоже эту схожесть заметила, ведь сразу, при первом же визите, предложила начальнику именно её. Потом, в попытке, возможно, раззадорить, девочек ему, — естественно только по приказу, — начал заказывать Чуя. Он всегда выбирал на свой вкус, потому внешность девушек всегда была разной, но главной чертой всех его выборов всегда была кротость и послушание. Обосновывал он свой выбор тем, что «нельзя позволить шлюхе распутность при человеке, дающему ей нечто большее, чем просто работу». Да, бордели мафии находились под управлением Осаму изначально, но всё же это было сомнительным аргументом. Истинные его мотивы были неясны. Как и сейчас, когда, только зайдя в кабинет, он натыкается на строгий, возмущённый, почти ненавистный взгляд светло-карих глаз и останавливается в двери, не веря глазам собственным. — Сэр, Ваши шлюхи меня задрали. Вам на день рождения подарить кляп или может пояс верности? — гравиокинезик с порога начинает ему грубить и Дазай с ноткой забавы осознаёт, что ему нравится. Поговорил что ли с кем толковым? — Меня Вы последний раз брали так страстно около двух лет назад, так что же изменилось? Тонкий палец, облачённый в перчатку, твёрдо упёрся в чужую грудь, а его владелец грозно свёл брови к переносице. Было видно его волнение, поэтому сейчас осаживать эспера было бы ужасно глупо и это могло понести ещё худшие последствия. — С кем ты разговаривал, малыш? — шатен аккуратно стягивает чужую перчатку, вкладывая её во внутренний карман чужого пиджака, тонкие губы заставляют кожу под ними гореть, а сам палец убирают обратно в кулах. Вот же обаятельный идиот. — С тем, кто уж точно умнее нас с Вами в межличностных отношениях. Тёмные брови выгибаются, копируя мимику бровей рыжих, а их владелец кивает на диванчик в конце кабинета, уже отправляясь к нему. Мужчины садятся, понимая что сейчас произойдёт возможно самый интимный разговор в их жизни. — С ней? — Осаму кивает куда-то за дверь, но огневласый прекрасно знает о ком говорит его Босс, что был бы недостоин своей должности, если бы не ощутил ночное шевеление на собственной кровати и не увидел бы несколько крупных купюр, оставленых в чужом лифчике. Видно, она сама решила спрятать деньги, дабы скрыть их общение, ведь по своей воле Чуя никогда в жизни бы не притронулся к девушке в таком плане, не имея ввиду интимные отношения с ней. Накахара на пробу кивает и внимательно изучает чужую реакцию, держа долгое молчание. — Она рыжая. — слова даются почти тяжело, гравиокинезик не хочет обременять себя надеждами, но. Но всё это слишком очевидно. Осаму кивает. — А ещё слишком дерзкая, бесстрашная и совершенно не знает меры. — тёмно-карие глаза прожигают оппонента, выискивая понимание. — А ещё называет Вас детскими прозвищами. — секретарь начинает кусать губы, считая, что берёт на себя слишком многое. — И почему ты считаешь что это всё каким-либо образом связано с тобой? Тишина прошибает воздух и режет слух. Светлоглазый сначала замирает, не веря в то, что сейчас, уже дважды за день, нагрубит Боссу, которого пытался даже мысленно не посылать уже как три года. Но потом вспоминаются слова той девушки о том что « — На самом деле, он любит грубость. С этим Вы, бесспорно, справитесь лучше меня, Накахара-сан», и огневласый готов отдать ему всю имеющуюся грубость. Он неровно выдыхает и, сжимая кулаки, разрешает себе открыться, поднимаясь с дивана. — Потому что доказательств море, Босс. Вы даже не пытаетесь скрыть тот факт, что видите в ней меня в подростковом возрасте. — Чуя немногозначно обводит свои волосы небрежным жестом, не отрывая взгляда от чужих тёмных глаз. Осаму хочет ответить, но гравиокинезик на этот раз пытается не дать ему слова, откровенно перебивая, — Единственное что меня интересует: почему Вы, сэр, не рассказали о своих предпочтениях сразу. Я не для того три года стелился под Вас, чтобы только теперь узнать о подобном извращении. — палец, уже без перчатки, снова утыкается в чужую грудь. До чего же смешной, даже какой-то девичий жест, — Нет же, нужно молчать и просто игнорировать моё существование в сексуальном плане, ищя удовольствие в разовых шлюхах, которых можно вертеть как хочется! «Больше собственного мнения и желаний»? — эспер въелся глазами в чужую до боли знакомую и ностальгическую ухмылку. Чёртов искуситель, теперь ему это всё ещё и удовольствие приносит? — Так вот, внимите и моим мнению и желанию, если я достоин хотя бы уровня девиц Коё. Вы всего лишь человек, возомнивший о себе слишком многое в силу должности. Идите к хуям, Босс. Злобный плевок был направлен к его ногам, а, естественно только после успешного приземления слюны, его создатель позволил себе отдышаться: так долго и громко он не кричал уже давно. Даже замершая за дверью Гин не решилась постучать, переглядываясь с охранниками и жестами показывая подходившему Ацуши, что лучше не оповещать начальников за стенкой о своём присутствии. Осаму же только ещё больше расплывался в улыбке, уже предвкушая если не драку, то хотя бы пощёчину. Но ничего из этого не последовало, а, казалось бы, злой до невозможности Накахара быстро остыл, теперь изумлённо рассматривая последствия своих же действий, питаемых эмоциями. Он лично этот ковёр в химчистку возил раз 15, а теперь так низко его запачкал? Не сказать что это было глупо, нет, это его эмоции, это нравится его начальнику, а значит никаких вопросов возникнуть не должно, но — серьёзно? Плевать под ноги Боссу? Это так он соблюдает «субординацию»? Тем не менее, огневласый молчал, уже вывалив все эмоции и разрушив начистую стену между ними, которую он лично, по кирпичику, выстраивал с печалью в глазах. — А не кажется ли тебе, милый, что ты зря «стелился под меня»? — грубая ладонь обхватывает палец возле груди, понемногу опуская его ниже, а затем тянет на себя и всю ладонь, сокращая расстояние между лицами и вынуждая оппонента опереться руками на колени шатена, — Не я пришёл к тебе в день назначения и сказал что теперь мы в новых, более подчинённых чем предыдущие, отношениях. Твоя верность и восхищённость Портом не должна распространяться на личное. — тонкие губы прикоснулись к чужому горячему лбу, оставляя невесомый поцелуй. Гравиокинезик горел. — Нет, не кажется. Вам пора перестать забывать о своём положении. — привычный, но так давно забытый подзатыльник тяжёлой рукой лёг на кудрявую голову. Светлые глаза расширились в удивлении. Жест был рефлекторным. — А разве я не «просто человек, возомнивший о себе слишком многое в силу должности»? — тёмная бровь изогнулась в вопросе, а сам мужчина незаметным махом ногой лишил секретаря равновесия, усаживая его на свои колени. С такими способностями бы в цирк, прям с его сомнительными суждениями и наглостью пародировать. — Именно. Но секс — это другое. Тут раскрывается личность, а Вы в целом властнее меня, сэр. — тонкие пальцы легли на чужую шею, медленно разматывая бинты. Кожа обоих покрылась мелкими мурашками: последние 8 раз такого не было. «Слишком интимно» — оправдывал свою боязнь близости с тем, кого отчаянно желал не считать равным себе, Накахара. — Ты так считаешь? Поэтому в 16 я под тобой глотку рвал? — Дазай лишь тихо хмыкнул и замер, предоставляя партнёру полную свободу действий. Следы жизни на шее приятно зазудели, ожидая чужих знакомых, ласковых прикосновений. — Мы были детьми и ещё не понимали своего места в жизни. — руки, будто сами, аккуратно отложили бинт на стол, пока зачарованные глаза упивались давно забытой интимностью этих мест. Нежный поцелуй стал началом конца и потерей себя в бесконечных ласках. — Мы отлично всё понимали, Чуя. Тебя никогда не останавливала даже неопределённость отношений. — собственные руки тянутся к чужому ремню, ощущая на шее горячее сбитое дыхание. Осаму хотят и это можно увидеть во всём естестве его партнёра. Поэтому он не имеет права медлить и всаживает гравиокинезика в своё личное кресло, опускаясь на колени между сильных подтянутых бёдер. — Это было раньше, Босс. — тонкие пальцы зарываются в каштановые кудри, привычно направляя послушную голову ниже и ниже, пока дыхание не перехватывает у обоих. Спустя время мужчины приходят к кровати, мысленно возвращаясь к своим 15-ти, когда любая подобная связь казалась до одури романтичной, а гормоны работали как по часам, всегда приводя их к общей кровати в общей квартире в одной из многоэтажок мафии. И сейчас светлоглазый не может не поддаться воспоминаниям, выцеловывая потемневшие отметины на любимой спине, груди, пояснице и ключицах, уже не скрытых раздражающими бинтами. Чувствовать себя внутри разгорячённого, давно изученого тела приятно, так приятно, что собственные руки вдавливают Дазая щекой в жёсткий матрас, а бёдра пошло шлёпают по чужим ягодицам. Приятно настолько, что со временем перестаёшь ощущать себя, видя только тяжело дышащее, пышущее жаром лицо и тонкие контуры похабно выгибающегося тела, что хочется втрахивать во что-угодно, где-угодно и как-угодно, каждый раз вырывая такие въедающиеся в сознание громкие стоны. Они теряют себя в своей бесконечно содомической связи, намереваясь взять друг друга без остатка и оставить ни с чём в полноте своей удовлетворённости, но всё ещё чётко осознают стёршиеся границы мафиозной иерархии, что теперь кажутся бессмысленным бременем, недостойным проявления их чувств.

***

Два разгорячённых нагих тела лежали на сбитых простынях, закрепляя акт слияния переплетением пальцев. Осаму, поддавшись нахлынувшей нежности, выцеловывал витые узоры на тыльной стороне чужой ладони, в то время как владелец ладони — давно отвыкший от нежности, — тихо, но как-то по-стыдливому довольно, мычал. Сейчас как никогда хотелось просто лежать, наслаждаясь чужой близостью, утопая в ней. Они скучали. Скучали неимоверно сильно, возвращаясь к былому страху потерять и каждой клеткой организма ощущая свою беспомощность перед жизненными обстоятельствами. Синхронное ровное дыхание прервал тихий вздох. — Это даже немного грустно. — каштановые кудри, мокрые у корней и ранее разбросаные по подушке, теперь собрались в единую копну, поскольку их владелец приподнялся на локте, склоняясь над светлоглазым и закладывая огненную прядь волос за чужое ухо. — Что именно? — сам Чуя, теперь уже не желая находиться в поддающемся положении, тоже приподнялся, накрывая чужие мягкие губы своими: искусанными, в попытках сдержать стоны, но такими же мягкими. — То, что для определения отношений нам понадобилась помощь девицы Коё. — невесомый поцелуй, оставленный на лбу, и шатен поднимается, поднимая и их одежду. Ответом ему послужило молчание. Гравиокинезик упёрся взглядом в чужую широкую спину, уже не скрытую бинтами, и с некой печалью подумал о том, что если бы Босс его покинул, от Накахары не осталось бы ровным счётом ничего кроме пустой, бледной и бесполезной, оболочки. Сейчас, когда их связывало юношество, убийство, — отличающееся от остальных, подобных ему, — кабинет и постель, разрыв этой связи казался неимоверно жестоким жизненным обстоятельством. Так не должно быть. Руководствуясь своими разрушающими суждениями, мужчина поднимается, подходя к екс-напарнику и обвивая чужой торс сильными руками, будто действующими по собственной воле, но всё ещё своими. — Я так скучал, малыш. — тёмноглазый хочет проглотить эти слова, но они невольно вырываются изо рта, вгоняя в краску секретаря за спиной. Тонкие губы выводят рисунки на искалеченом следами их недавней связи загривке. Мафиози стоят тихо, не смея прервать воцарившуюся идиллию. И лишь тихий шёпот ударяет по выдержке, не предупредив: — Я сильнее, Осаму.