Полностью. Без остатка

«Помнишь, я рассказывал, как люблю тебя? Забавно, тебе этого было недостаточно; ты играл с моими чувствами, обесценивал их, ставил ни во что мои попытки как-то донести до твоего тупого сознания, как ты дорог мне. Ты всё время бесил меня чем-то вроде: «а как именно ты меня любишь?», «басиста ты себе нашёл? Ясно, я пошёл», «тебе сложно рассказать?» я терпел, ведь любил…» — Думал Эуген, глядя на краткое письмо о том, что он больше не нужен. Просто стал лишним в жизни своей любви по имени Дитрич Циммерман. «Любишь полностью, ну, без остатка» — пронеслось в голове вслед за всеми фразами Дитрича. — Да. Да-да. Но теперь я лишь ненавижу тебя. Как ты и хотел: полностью, без остатка! — сквозь зубы прохрипел Эуген, вытирая только появившиеся слезы, царапая ненароком веко. И теперь ему нужно было показать эти чувства. Они так чудесны, они заполняли его душу. Шварц был воплощением ненависти. Купить билет до города, или это был посёлок какой-то; было сложно, но ничто больше не помешало бы Эугену показать свой внутренний мир, он долго ждал, долго терпел и страдал. Конечно, он хотел приехать, чтобы быть счастливым с Дитричем, но не успел. «Расстояние — огромная проблема». Теперь он ехал к Циммерману не чтобы обнять, а чтобы сломать ему к чëрту рёбра. — Живём один раз и один раз умираем, — тихо сказал он, выходя из дома. Вокзал, вагон, прекрасный вид в окне, день, вечер, ночь, пункт назначения. — Обратно пути нет, — говорить самому себе какие-то очевидные вещи недавно стало привычкой. Возможно, странной, но разве это важно?.. Забежав в аптеку, за упаковкой красивых ампул, Эуген направился к заветному дому по адресу, который знал лучше своего. Февраль, темнело рано, поэтому когда Шварц, стоя под окнами Дитрича, взглянул на часы — было лишь шесть часов. А вокруг тьма. «Что за ужасный район ты выбрал себе?» — оглядывая грязные подворотни, разбитые дороги, пару тел на скамьях, улавливая какие-то крики, и рассматривая тёмные глазницы окон, думал Эуген. Это место правда казалось ужасным, но тем же лучше! Завернув в подъезд дома 10 с какой-то девушкой, Эуген усмехнулся, заметив в её руке баллончик. — Я не собираюсь тебя насиловать. Успокойся, — он прошёл мимо по лестнице. Ему нужен был пятый этаж, а не какая-то «Лолита». Взламывать замки оказалось не так сложно, как мог себе представить Шварц. Либо он гений, либо замок сам по себе был херовый, а Эуген его лишь доломал. Не суть. — Я дома! — крикнул он с порога. Послышалась какая-то возня, и через мгновение в коридор выбежал Дитрич в каком-то грязном халате. Что за дурацкая привычка ходить по дому в халате?.. — Ты… — выдохнул он, медленно шагая к некогда возлюбленному, протягивая руки. — Тихо! — тут же раздался звон пощёчины. Циммерман отшатнулся, ладонью хлопая стенку, пытаясь восстановить равновесие. Эуген набросился на него, пользуясь случаем, с силой приложив Дитрича головой об эту же стенку. — Отлично, — улыбнулся он, глядя на бесчувственное тело. Оттащить Циммера к кровати было несложно, привязать ещё легче, работать с безвольными телами — одно удовольствие. Закончив все приготовления, Эуген не без удовольствия плеснул аммиаком в лицо Дитрича, тот сразу очнулся и попытался закричать от боли, но кляп не позволил. Послышался хрип и сдавленное мычание. Опыт подсказал Эугену, что надо в рот сначала трусы запихать, а потом уже кляп, чтобы наверняка. Поэтому Дитрич мог лишь тихо-тихо про себя молиться, его бы никто не услышал. На Шварца смотрели красные глаза, полные слëз, ещё бы они не слезились, аммиак как-никак. — Ну что же? Милый. Дитрич замотал головой, но кого этот жест волновал? Когда-нибудь, возможно, заставил бы остановиться или подумать об этом, но не Шварца. Он уже поддавался волнениям души — ничего хорошего не получилось. — Будет больно, так что… — Эуген не договорил, пожимая плечами. Он достал из сумки шприц и те самые ампулы, оказавшиеся адреналином. — Не хочу, чтобы ты отключился в самом разгаре веселья, солнце, — нежно проговорил он над самым ухом Дитрича, вводя тонкую иглу под кожу. Дитрич зажмурился, снова пытаясь что-то сказать. Следующим из сумки показался нож, большой, красивый нож из чёрной стали. — Тоже Шварц, — улыбнулся Эуген, кивая на лезвие. Несколькими широкими движениями он рассёк дурацкий халат и трусы Циммермана, срывая с дрожащего тела лохмотья, бросая на пол. Голое когда-то любимое тело не возбуждало. Оно было отвратительным. Дрочить пришлось с закрытыми глазами, воображением делая всё возможное для эрекции. «Колдовать стояк» — вспомнил Шварц фразу из какого-то бульварного романа своей мамаши. Зачем он вспомнил? А зачем он читал это в тринадцать лет? Бр-р… Размазав сперму по головке внушительных размеров члена, Эуген повернулся к Дитричу, демонстрируя причину его будущей смерти. Условно, конечно. Но по лицу Циммера было видно: он это условностью не считает. Молча забравшись на кровать, Шварц приставил к анусу Дитрича два пальца, дразня его тем, что, возможно, будет прелюдия и растяжка. Ха! Убрав ладонь, Эуген толкнулся в сжатое кольцо мышц, резко вбиваясь в плоть, глядя затуманенным взглядом, как Дитрич ломает ногти об изголовье кровати, к которому были привязаны его руки. Уже разодрал запястья жестокой верёвкой. «Придурок». Мучая Дита, Эуген осматривал его квартиру. Ничего особенного, маленькая грязная комнатушка, кухня за дверью, что с ванной — неизвестно. Ясно лишь, что живёт Циммер, что называется, «так себе». Вдруг Шварц поймал себя на мысли, что входить стало легче, опустив глаза, он увидел кровь, стекающую по ягодицам Дита. Поджав губы, Эуген вынул член, оглаживая его ладонью после сжимая в кулаке, начиная водить вверх-вниз. Другую же руку он решил забавы ради засунуть в Дитрича. Тот попытался отползти, выгнулся в пояснице, зацарапал изголовье, сжал ягодицы, а вслед и бёдра насколько позволяла верёвка, которой лодыжки были привязаны к ножкам кровати, раздвигая ноги Циммера в стороны. Введя всю ладонь внутрь Дитрича, Эуген зашевелил пальцами, сжал плоть, рванул мягкую кожу ногтями, растопырил пальцы и вынул руку, заворожëнно глядя на кровь, стекающую к предплечью. «А дерьма-то никакого нет…» — задумался на миг Эуген. Но забивать голову не хотелось, поэтому он лишь порадовался этой удаче о вернулся к пыткам. На очереди снова нож шварц, его предназначением была не только расправа с нелепой одеждой. Холодное лезвие коснулось кожи, порез за порезом, наносимые лёгкими движениями тяжёлой руки. На груди: «Schwuchtel», ничего интереснее Шварц не придумал. Размазывая кровь по груди и животу, Эуген глядел в стеклянные глаза Дитрича, он уже давно потерял бы сознание, если бы не адреналин. — Что насчёт, — усмехнулся Шварц, спускаясь рукой к промежности Дитрича. Тот резко распахнул глаза, в которых показались отголоски трезвого ума, но тут же они закатились, делать что-либо было бесполезно. Кончик лезвия коснулся растянутого, бесформенного, всё ещё кровоточащего ануса. Медленным движением Эуген ввёл нож на пару сантиметров, провоцируя мычание, всхлипы и новые слëзы Циммермана. «Больно тебе, да? Несчастный», — Эуген скривился, бросая полный презрения взгляд на Дита. Перед ним представало жалкое зрелище, которое он сам же создал. — Художник… — задумчиво произнёс Шварц. Снова погрузив руку внутрь Дитрича, Эуген подумал и, нагибаясь ниже, протолкнул её чуть ли не по локоть, поражаясь «вместительности» Циммера. Вымазав руку кровью, Эуген слез с кровати, подходя к стене, рисуя на обоях какую-то тварь с кучей глаз на лице, зашитыми ртом, жуткими пропорциями… Единственное, что могло бы быть человеческого — нос. — Это… Mehräugig! Чудно. И Шварц вернулся к Дитричу, занимая прежнее место меж его ног. — Вообще, я не этого хотел, — состроив жалобную гримасу проговорил Эуген. Театрально плавным движением он переместил ладонь вверх по бедру к вялому члену Циммера. Тот с ужасом взглянул на человека, в котором уже ни за что не узнал бы прежней своей любви. Страх, боль, пограничное состояние между реальностью и забвением… Какая мастурбация? Что бы ни сделал Шварц — ничего бы не получилось. Через пару минут он всё же это понял. Понял и принял. — Так, ладно. К чёрту, это была игра, а не цель, — выдохнул Шварц. Циммер закрыл глаза, пытаясь как-то пережить эту боль, пытаясь отключиться. Он вздрогнул, когда живота коснулись тёплые руки. — Если я открою тебе рот, ты будешь орать? Закончив фразу, Шварц понял, как она глупа… Отмахнувшись, он вернулся к животу. В руке снова блеснул нож, Циммер повёл плечами и откинул голову на подушку, глядя в потолок сквозь пелену слëз. Шварц приставил кончик лезвия к солнечному сплетению, после, сильно нажимая, провёл до паха, глядя на расходящуюся кожу, льющуюся кровь, которая сразу впитывалась в простынь, и замершие зрачки Дитрича. И в этот момент в душе Эугена было пусто. Никаких эмоций не находилось в сердце. Делать что-то ещё было глупо, но какое-то желание посетило сознание. Сняв кляп, достав изо рта бельё, Шварц закрыл рот Дита, склоняясь, оставляя краткий поцелуй на мёртвых губах. — Ненавижу тебя! — зло прохрипел он, откусывая нижнюю губу, выплëвывая её на рассечённую грудь. Ярость ворвалась в комнату, порабощая Эугена. Он, стиснув зубы, пальцами залез в рот Дитрича, а потом выломал тому челюсть, кроша ровный верхний ряд зубов. Потом раздался хруст рёбер, в руке оказалось замерщик навек сердце. Обрывая вены и артерии, Шварц бросил сердце Циммермана в стену, оставив на тёмно-серых обоях бордовый след. На пол поочерёдно соскользнули все внутренности Дита. Забравшись в самую глубину живота, Эуген понял, что вынял всю плоть. Следом за желудком, печенью, кишечником и всем остальным, на пол посыпались позвонки, звонко отскакивая от старого паркета. «Что я творю?» Это потрошение было бессмысленным занятием, которое никакого удовольствия не приносило. Оставив Дитрича, Эуген пошёл осматривать квартиру. Он был прав, ничего интересного он так и не обнаружил. Разве что стопка листов на рабочем столе привлекла его внимание. Это были портреты Эугена, стихи, ноты, песни, наброски писем. Всякого рода творчество. «…Мы не будем вместе, я умираю…» — И что бы это значило?.. Уже плевать. Уже безразлично. Уже поздно. Даже если бы Эуген додумался погулять до убийства — ничего не поменялось бы. На дворе была ночь, царила тьма, поэтому никто не видел, как какой-то мужчина поднялся на крышу восьмиэтажного дома неблагополучного района. — Полностью. Без остатка. Прыжок. Как в детстве с качели, как на батуте, как на кровати, как на диване с другом. Как в бассейн. Как в море с пристани. Как в объятия любимого человека, которого никогда не было. Прыжок с улыбкой на лице, потому что это свобода…