Ничего больше

Утром в Татищеве всегда просыпается какая-то придурь помимо него самого. Это либо дикая ненависть ко всему живому и уже нет, что он может за секунду ебануть танк из одеяла и хуйнуть его в что-то или кого-то, оказавшегося под рукой, либо жуткая любовь и тактильность. Но последнее всё же относилось к конкретным людям, одним из которых был Константин Уралов. На самом деле тот вообще был персоной VIP в списке тех, кого Юра готов обнимать до потери сознания. Собственно, как и сам Челябинск имел монополию на все нежности, проявляемые Костей. Но самое главное — никто не был против, наоборот обоих это очень даже устраивало. В это утро, Юра привычек не изменил. Во-первых, проснулся он как обычно в час, но ситуация располагала, ведь тепло сбоку лежащего человека означало, что его прелестный Катюша, лежавший совсем близко, ещё крепко спал. Во-вторых, только продравши глаза, его тут же одолел приступ тактильности и любви, так как тот увидел наимилейшую и наипрекраснейшую картину: его любимый лежал совсем близко, так, что можно было рассмотреть каждую деталь его лица, на которое из неплотно зашторенных окон ложился пробивавшийся солнечный свет. Татищеву срочно захотелось расцеловать его, зарыться пальцами в двухцветные волосы и перемешать их, обнять Уралова и лечь ему на грудь, прислушиваясь к размеренному стуку сердца. И в подобных желаниях он отказывать себе не привык. Первый совсем невесомый чмок приходится Екатеринбургу в нос. Второй, точно такой же, — в лоб. Третий и четвёртый уже более настойчивые — по очереди в веки. Пятый — куда-то в район шеи. — Юр, ну дай поспать, — чуть просыпаясь, хриплым ото сна голосом тянет Костя, переворачиваясь на другой бок и пытаясь спастись от любовного террора. Однако Челябинск не прекращает. Он лишь начинает покрывать поцелуями удачно подвернувшуюся спину своего любимого и немного щекочет того по рёбрам. — Бля, Татищев, чтоб тебя метеоритом переебало, — сонно бурчит Екатеринбург, отмахиваясь от Юры рукой и случайно попадая ему по руке. — Пха, Костян, меня уже, — лишь смеётся Челябинск, — Если ты забыл. Костя ничего не отвечает, но разворачивается к нему лицом, щуря глаза от слепящего солнца. И по-кошачьи потягивается, прислоняясь спиной к стене у изголовья кровати, чем нагло пользуется Юра, подлезая ему под руку и обнимая, ложится ему на грудь. Уралов на это лишь невесомо целует его в макушку, после чего поглаживает волосы, зарываясь в них пальцами. Челябинск из-за этого чуть ли урчать не начинает. — Сколько времени? — спрашивает Катюша. — М-м, — тянет Татищев, нехотя отлипая и смотря в экран телефона, — двадцать минут второго. — Надо бы вставать, как считаешь? — смотрит Костя в глаза любимого, — А то сегодня ещё дети приедут, — он первый сползает с кровати и идёт в душ, после чего отправляется на кухню готовить что-нибудь из еды. И только когда вся кухня покрыта вкусным ароматом готового завтрака, появляется Татищев. Он плюхается на стул, засыпая на ходу. Уралов ставит перед ним тарелку с аппетитной шакшукой. — Кушать подано! — громко объявляет он из-за Юриной спины. Тот, в свою очередь, откидывает назад голову, упираясь макушкой Екатеринбургу в живот и смотря ему в глаза. — Спасибо, хозяюшка моя, — смеётся он, на что получает щелчёк по носу, но даже тот не заставляет его изменить свою позу, — я имел в виду медной горы! — заявляет он, всё также улыбаясь и получая звонкий чмок в нос, после чего Костя отходит, садясь на своё место. — Надо к приходу детей ещё приготовиться, — говорит он.

***

Часы показывают 18:02. В дверь раздаётся несколько протяжных звонков. И Уралов спешит её открыть. — Дядя Костя! — первая с радостными воплями вбегает Катя. — Привет, солнышко! — обнимает её Екатеринбург, поднимая на ручки и вызывая этим громкий детский смех. — А нас встретить не хотите? — доносится с порога, и в квартиру входят Аня и Серёжа. — Привет! — выходит к ним Юра, — Проходите, чего стоите, как неродные? Все гости снимают с себя верхнюю одежду и проходят в зал, где уже располагается куча приготовленной Костей еды и любимое увлечение Татищевых — настолка, которую подарила Камалия. Игра не сильно заумная, необходимо просто путешествовать по странам, получать визы, расчитывать свой путь наиболее выгодно. В общем, ничего сложного. Они садятся играть. Катя, удачно вытащившая карточку с нефтью, дающую ей 20€ каждый ход, и израильский паспорт, с которым она свободно ездит по всей Европе, естественно всех обгоняет и побеждает. В пролёте же, с наименьшим результатом остаётся Юра, и по причине того, что играли они на желание, кладёт свою голову на плаху, выжидая вердикт от маленького палача. — Что же мне для вас сделать, Екатерина Юрьевна? — спрашивает он. — Хм-м, — тянет девочка в раздумьях и, придумав, подходит к Анюте, шепча ей что-то на ухо. Та улыбается и кивает головой, чуть посмеиваясь. — Что вы там задумали, две ведьмы? — с испуганным видом спрашивает Челябинск. — Сам ты ведьма, Юр, — отвечает Аня, отходя к своей сумке и что-то из неё доставая, — Вот. — Это что за пыточный аппарат? — брови Татищева взлетают вверх, и он уже пытается спрятаться за Костей. — Спокойно, это всего лишь утюжок для волос. Катя хочет, чтобы у тебя были кудри, — задорно отвечает Пермь. — У-у, бать, ты влип, причём крупно, — подводит итог Серёжа. — Спасибо, сынок, и без тебя понял… Блять!

***

Спустя двадцать минут Юра сидит в кресле с великолепными локонами, которым бы позавидовали все диснеевские принцессы, так ещё и в розовой маске для сна. Катя удовлетворённая выполненным делом, но ещё и очень уставшая, ложится головой на колени к Косте, который, увидев это, по-родительски мягко улыбается и начинает перебирать её волосы. Он смешивает цвета межу собой, плетёт какие-то незамысловатые колоски. — Какие у тебя красивые волосы, Снежок! — тихо произносит Уралов, мягко продолжая пропускать их между пальцев, от чего девочка чуть ли не начинает урчать, видимо, у Татищевых это семейное. Она оглядывает комнату из-под приоткрытых ресничек, не останавливаясь ни на чём. Однако, посмотрев на отца, она тихо произносит сонным голосом: — Папу тоже погладь по волосам, а то у него такой взгляд ревнивый. Екатеринбург издаёт лёгкий смешок, перекидывая взгляд с Катеньки на Юру. — Я уже его сегодня гладил, — произносит он по-прежнему тихо, словно боясь разрушить царившую семейную атмосферу уюта. — Уралов! — осуждающе повышает голос Татищев-старший, но выглядит он очень забавно. Кудрявый, в маске для сна с кошачими ушками, домашний Юра — уж никак не агрессивный мужик с завода. «И злится совсем как котёнок», — в мыслях заключает Костя, даже не делая попыток сдержать сквозящую нежностью и любовью улыбку. Они с Юрой ведут глазами активный диалог, понятный только им, но обсуждают-то явно не погоду. — Ладно, — заключает Татищев, после «разговора». — Чё ладно? — спрашивает Серёжа. — Да это не тебе ладно, — отмахивается отец, — Это Косте ладно. Магнитогорск выглядит так, будто на его лбу сейчас появится значок загрузки. Он смотрит на Аню. — Ой, женатики, — со смехом пожимает плечами та. И всем так приятно и хорошо, что никакого желания делать вообще что-либо сейчас нет. Теплота, уют и любовь — ничего больше.