возрождение

      Когда колокола в святилищах находят свой покой в тишине и их звонкие бубны перестают свой шум, Куникузуши улыбается. Широко, натянуто и совсем немного грозно, но Аякс не пугается, напротив, растягивает губы в ласковом оскале, как будто проявляет снисхождение.       На деле Куникузуши не нуждается в этом.       На его голове — высокая корона, сверкающая в полутьме драгоценностями, инкрустация словно из жидкого серебра отливает морозным бликом. Божество. Так сейчас называют его?       — Ты совсем не изменился, — Аякс под пристальный, колючий взгляд делает поклон, и знамя Фатуи трепещет на его теле. Знак принадлежности, вышитый на его форме, закрепившийся снаружи, но не внутри. Он снова предаёт Царицу, и это уже входит в привычку — молиться чужим Богам. Разве так легко забыть Моракса?       — Что должно было во мне измениться? — интересуется Куникузуши. Его ладонь опускается на огненно-рыжую макушку Аякса и треплет его по волосам. Как собаку. Как нечто ничтожное и бесполезное.       — Ты злой. Боги не могут быть такими.       Но Куникузуши был. Яростный, скалящий зубы и рычащий.       Злой.       — Ты предаешься старым сказаниям про добрых Архонтов. Отвратительно, — он кривит губы, прежде чем хватает Аякса за корни волос, поднимая его голову. — Я навеки буду делать всё назло. Это никогда не изменится.       Насмехающиеся слова Божества, которому воздвигают храмы и у которого просят благословения, а он лишь хохочет, даруя непрекращающиеся грозы, и ливни, и ветра, способные сносить города. Ни капли сожалений, лишь язвительность и едкость нутра.       — Даже у величественной Царицы была своя любовь. Её сердце, закованное во льдах, когда-нибудь почувствует оттепель. Тебя ждёт та же участь, Куникузуши.       Богу и смешно, и горестно, потому что это нереально. Всё ложь, огромный хаос, вертящийся вокруг его судьбы. Куникузуши отпускает Аякса и отходит назад, пока не ощущает, как тщеславное подножье его трона касается ступней.       — Я лучше сгину, чем стану другим.       И действительно, гораздо проще сказать себе, что боль — всё ещё приятна, чем признаться, что она отравляет и душит. Добру нет места в химически сотканном сердце, в храмах, на иконах, на которых серебряные стеклянные слёзы закреплены, как влитые.       А заслуживает ли пустая кукла сердца, людей, вверивших свои настоящие человеческие сердца ему, отдавшие души на верную погибель без возможности перерождения?       Без возможности стать другими.       — Ты и сгинешь, Куникузуши. Я знаю это. Я верю в это.       Однажды Куникузуши перестанет позволять Аяксу так много говорить. Потому что правда жалит, пульсацией в горле колет и напоминает: «Так и будет. Он не врёт тебе».       Все вокруг лгут, но не Аякс. Ему нечего терять — всё сгнило в прошлом, рассыпалось пылью на гремучем ветру, призванном Куникузуши.       Забавно, как никого не волнует, что Глаз Бога у него совсем не тот, какой полагается Архонту Иназумы. Да к чёрту всё — Архонту Мудрости. И пусть Нахида подавится своей слабой властью в Сумеру, ведь здесь, в Иназуме, он свергнул собственную мать, смеясь ей в лицо, когда она вложила в его раскрытую ладонь копию пера, которое когда-то очень-очень давно подарила ему.       А он сжёг оба, наблюдая, как пламя охватывает медные ворсинки, вслушиваясь и наслаждаясь тем, как громок скрежет плавящегося золота.       — Меня это не пугает.       До тех пор, пока иконописцы живописно изображают его с пустотой в груди, Куникузуши будет жить. До тех пор, пока слёзы льются с его портретов, обнажая истину, он будет существовать и стискивать зубы, потому что все знают — ему больно.       Так же больно, как в тот миг, когда в позабытой Татарасуне безликий мальчик задыхался у него на руках, как в тот грёбаный момент, когда он узнал, что Дотторе искорёжил его жизнь, посмел приложить к ней свою правду. Свой замысел, и Куникузуши — до сих пор раб его идеи.       Аякс непринуждённо качает головой — Божество страдает у него на глазах, метафорически роняя корону и наклоняясь за ней вновь и вновь, лишь бы никому не было известно о его сокрушительности во плоти.       — Наступит день, когда ты потеряешь всё. Люди не могут быть слепыми всё время, — Аякс прячет руки за спиной, перекрещивая пальцы. — И не будет славы, не будет ничего. Куникузуши, понимаешь меня?       Понимает и жалеет об этом.       — Скажи Царице, что я ненамерен заключать с ней какие-либо договоры. Уходи.       — Тебе разве нужна война?       Ему нужна свобода. Ощущение, что всё в его дрожащих руках, что он — Бог своей жизни, в праве поступающий как пожелает. А желает он лишь настоящего сердца, поэтому битва заведомо проиграна — куклы не могут обладать сердцем. Это аксиома.       — Что с того? Я не боюсь Царицу, я не боюсь никого. Мне не страшен ни Моракс, ни Барбатос, ни Буер. Никто.       Но он боится дня, когда серебряные слёзы проявятся и на его лице, ощутимом под ладонями, видимом для окружающих — не на вылепленном художниками. Лелеет мысль, что этого не произойдёт и он сумеет похоронить боль в одиночестве, а затем и самому уйти, не оставив после себя даже праха. Нет смысла рыть его могилу — там будет так же пусто, как и внутри него, сейчас живого и дышащего неровно, как следует человеческому подобию.       — Я не уйду отсюда, пока ты не согласишься. Я даже не шучу, — Аякс хмурится, прямо глядя перед собой. Перед ним видится только Божество, искусственно взращённое — Дотторе умелый мастер, но ещё ни разу его замыслы не приводили к чему-то праведному. Скорее, к грешному, великому и сильному — Куникузуши предатель собственной религии и даже не скрывает этого.       Он плюёт на иконы, усеянные серебром, топчет металлические кресты, и ребёнок в нём ликует, потому что так и надо: пускай мир будет обречён на горение в энтропии, чем на счастливый конец. Куникузуши уж точно знает — ему не то что радость не положена, ему жизнь претит и шипит, ведь сама без понятия, зачем он существует. Деструктивный и жалкий.       Злой.       — Остаёшься здесь до конца своих дней? — Куникузуши улыбается, и его улыбка кажется Аяксу родной. Их связывает нечто большее, а имени этому в природе нет.       — Пока дышу, надеюсь.       Большее — ненависть к религии, злость на самих себя, горечь слёз, что подобны крови.       Большее — это про вечность, про неприкрытое раздражение и желание не видеть друг друга.       Большее — молитвы, раздающиеся в тишине, но такие чертовски громкие.       — Ждать придётся долго.       Он не говорит, но фраза подразумевает под собой безропотное поклонение его телу, запятнанному и осквернённому.       — Так тому и быть.       Он похоронил себя рядом с ним ещё очень давно.       И от них действительно не останется праха — весь прах уже застывает гущей на иконах, серебром искрится и болит.       — Даже если возродишься, будешь ждать моего ответа?       Аякс смеётся низко и раскатисто.       — Надеюсь, что не перерожусь.       Они оба надеются на это.       Злой Бог и сломленный воин.       Две стороны медали, почившей в яде. Элементы пьесы Дотторе.       Механизм продолжает своё движение, и стрелка на часах вот-вот пробьёт свой треск.       Треск, что предвещает антракт.